Внизу высунулась раскрасневшаяся от бега и холода мордочка младшего чиновника Канцелярии, который жил при административном помещении и заодно исполнял функции сторожа:

— Ваше превосходительство, позвольте доложить…

— Чего там такое? Ну, докладывай? — недовольно и резко разрешил генерал-майор.

— Прибыли-с! Из столицы с перекладных прямо прибыли-с… — чиновник запыханно пытался произнести фразы, но было видно, что дыхание сбивается, а вместе с ним и речь.

— Ты не суетись, чай не пожар же, верно?

— Слава тебе, Господи, не пожар, ваше превосходительство, — быстро перекрестился чиновник.

— Ну, чего тогда прибежал, чего там бормочешь, что там прибыло?

— Господин полковник горного ведомства Кабинета её императорского величества Жаботинский Пётр Никифорович, прибыли-с, просили вам немедля доложить-с, — быстрой скороговоркой выпалил чиновник и словно сбросил с плеч огромный груз ответственности.

— Ты чего несёшь-то, он же в феврале должен прибыть, — Фёдор Ларионович стал спускаться по лестнице обратно. — Ты часом не пьян ли, а?

— Боже упаси, ваше превосходительство, да как же возможно такое. Вот вам истинный крест, Пётр Никифорович! Сам его встретил, в Канцелярии изволят сейчас находиться.

— Так, ладно, — Бэр обернулся и посмотрел наверх, где была комната Агафьи. — Ладно, вели подать мне коляску крытую, да поскорее.

— Не извольте беспокоиться, сию минуту, — чиновник исчез в боковую дверь, ведущую на кухню и во двор дома начальника Канцелярии.

— Перкея Федотовна, душенька моя, — позвал Фёдор Ларионович в сторону обеденной залы.

Из двери вышла его супруга, поправляя на ходу накинутый на плечи пуховый платок:

— Фёдор Ларионович, мне показалось или вам новость какую о прибытии из столицы сообщили? — спокойно и с невозмутимым лицом спросила она.

— Совершенно верно, душенька, прибыл Пётр Никифорович Жаботинский, о котором за обедом я изволил вам рассказывать.

— Ах, как же неожиданно-то, — сделала встревоженное лицо Перкея Федотовна. — Надо же, прямо вот в такой момент, — она выразительно посмотрела в сторону лестницы, ведущей на второй этаж к комнате Агафьи. — Надобно будет все усилия приложить для устройства ситуации.

— Приложим, не извольте так сокрушаться, оно может всё по-простому разъяснится, без вот этих вот… — он на мгновение замолчал, — без страстей вот этих вот.

— Ох, да слава бы Богу, ежели всё так. Я же и сама первая рада буду за вашу племянницу, но больше, конечно, за вас, мой дорогой Фёдор Ларионович, за вас моё беспокойство, да за вашу честь беспорочную.

— Благодарю, душенька, благодарю, — Бэр повернулся в сторону прихожей. — Вы меня не ожидайте, ибо дела государственные ждут. Чай вечерний без меня можете начать.

— Фёдор Ларионович, вы бы шубу длиннополую надеть изволили, метель всё же, сквозняки всевозможные вам категорически не полезны могут быть, — она подошла к дверям в кухню. — Эй, ну-ка немедля подайте шубу Фёдору Ларионовичу! Ту, которая длиннополая, бобровья.

— Ох, вы такая заботливая, душенька моя, благодарю вас, но разве стоило так утруждаться криком вот, я бы сам им приказал.

— Мне моя о вас забота есть самый наипервейший супружеский долг и наиприятная обязанность, разве мне возможно иначе быть, как не в час такой трудности с вами рядом, — она опять повернулась к дверям на кухню. — Ну что там копаетесь, не видите что ли, что Фёдор Ларионович немедля требует одеваться!

— Иван Иваныч, а ты пошто за харчами-то не идёшь сегодня? Акулина спрашивала вот по вечеру уже почти, говорит, что чего-то перехватил и до штабс-лекаря пошёл, а больше и не было, — Архип выжидательно смотрел на меня.

— Так это верно, — я только сейчас понял, что на обед забежал к Акулине и буквально на бегу перекусил куском хлеба с мёдом, а про горячее сказал, что позже подойду.

Сказал, и подумал: «Нет! Так дело не пойдёт, надо и правда питаться нормально. А то что же это выходит, шубейку прикупил, а пообедать забыл, несерьёзно так увлекаться делами-то. Да и если так увлекаться, то в конце концов и дела-то некому станет делать».

— Слушай, Архип, а пойдём со мной, я как раз поужинаю да кое-какие планы тебе расскажу? Ты сам-то ел когда сегодня?

— Так я вот у Акулины-то и отужинал, — немного стесняясь ответил Архип.

— Ну это ничего, пойдём со мной, уж Акулина-то поди не выгонит, — улыбнулся я на смущение Архипа.

Акулина хлопотала на кухне и, когда мы вошли, сразу всплеснула руками:

— Иван Иваныч, что же вы так подзадержались-то! Я ужо и тряпицей кашку замотала, чтоб погорячей сохранить, а вас всё нет да нет.

— Так вот же я, здесь уже.

— Архипушка, а ты может тоже кашки ещё немного-то откушаешь, поди с устатку-то лишним не будет, а? — Акулина весело посмотрела на Архипа.

— А я чаго, я и не против.

— Ну вот и ладненько, давайте, усаживайтесь.

Мы расселись за стол и Акулина расставила каждому по чашке, в которой дымилась и вкусно пахла сливочным маслом пшеничная каша.

— Вот, хлебца вам припасла, да чайку сейчас подам, душистого с мёдом. С мороза оно поди вкусно будет поболе чем от жары летней.

— Спасибо тебе, Акулина, добрая ты женщина.

Мы начали есть. Вначале молчали, а когда каша была съедена и на столе появились большие деревянные кружки с душистым чаем я спросил Акулину:

— А что ж лекарь, он тоже здесь обедает?

— А как же! Он здесь главный у меня едок-то! Только уже отобедали они, к себе ушли. Теперь до ночи в своём кабинете засели, не оторвать от склянок да книг учёных.

— Ну что ж, это дело хорошее, а для развития человека самое полезное, — я повернулся к Архипу. — Сегодня дело наше, по расширению цехов. В общем может быть помощь нам, от неожиданного так сказать человека.

— Что же это за человек такой… неожиданный? — Архип с интересом смотрел на меня.

— Так старик, что при церкви вот здешней, Пимен. Сказал, что людей нам поможет найти для стройки. Ты как, Архип, скажешь, надёжный человек этот Пимен?

— Пимен? — удивился Архип то ли моему вопросу, то ли новости о помощи Пимена.

— Ну да, Пимен.

— Здесь, Иван Иваныч, я малый советчик, но одно скажу тебе точно. Пимен — старец духовности великой, он дар Божий имеет, да не всякому этот дар проявляется.

— Дар? — пришла моя очередь удивляться. — Что же за дар такой?

— Люди говорят, что раньше Пимен в крепости был, крестьянского происхождения из псковских вроде. Мальцом ещё без отца остались они, мать в нужде великой пребывала, думали, что Богу душу отдадут от голодания-то. Вот он и пошёл зимой, рыбку поудить на речку их тамо местную значит. Речушка-то та плюнь и переплюнешь, мелкая да тихая, но сподвигло мальца повыше пройти, где пошире река расходится. Пошёл, значится, да увидел там прорубь будто. Вот, думает, сейчас здесь и поужу рыбку-то… — Архип отпил чаю и задумался, глядя куда-то перед собой.

— И что, поудил рыбку? — я с интересом слушал рассказ Архипа, как слушают бабушкины сказки в детстве, ну или рассказы жителей деревни о домовых и разных фольклорных чудесах.

— Поудил, — утвердительно кивнул Архип, словно очнувшись от своей задумчивости.

— Так и что же здесь такого необычного?

— Да вроде бы всё удачно прошло, поймал малец рыбок несколько и уже домой собрался. Да прорубь-то та возьми и провались по краю. Потянуло детёнка в речку, под лёд потянуло. И говорят люди, что чудо случилось тогда, словно рука какая вытянула мальца, да на берег поставила.

— Ну, у страха, знаешь, глаза-то велики бывают.

— Это верно, да только не конец это всего дела-то. Господь после того дал мальцу дар провидческий. Как посмотрит на человека и будто всё про него знает. Вроде бы и не сказал человек ещё ничего, а тот ему остережение или уверение в деле говорит и так точно всё, что аж боязно. А ежели придёшь, а он тебе про конец твой скажет, разве с этаким знанием возможно потом жить-то в покое? Вот и идут к нему, да только не каждый, а либо по неведению своему, либо с молитвой за ближнего какого. А за себя к нему ходить не следует, грех это, за себя-то выпрашивать.