Аппетит у всех был отменный, однако по традиции к трапезе нельзя было приступать до концерта по заявкам работников нашей службы. И вот наконец: «Говорит Ташкент!» Ко всем работникам Гидрометслужбы Узбекистана обращается начальник управления. Общий обзор событий прошедшего года, поздравление с наступающим. Затем счастливчики слышат голоса своих родных и близких. Голоса сменяются музыкой, звучат знакомые песни, любимые мелодии. Приемники всех метеорологических станций Узбекистана, от снежных гор до далеких островов Аральского моря, настроены сейчас на одну волну. И когда затихают последние аккорды, первый тост провозглашается, конечно, за Гидрометслужбу, за тех, кто в пути, на зимовке, в экспедиции.

Бьют куранты Ташкента. А московские отметят приход Нового года только через три часа.

Звенят стаканы, звучат тосты. Я запеваю нашу любимую:

В саду при долине

Громко пел соловей,

А я, мальчик, на чужбине

Позабыл всех друзей…

Как приятно у теплой печки петь о вьюгах и морозах, так и среди друзей иногда интересно вообразить себя «позабытым, позаброшенным с молодых, юных лет». Здоровые, молодые, полные сил ребята горестными голосами подхватывают:

… И родные не узнают,

Где могилка моя…

А самим еще жить да жить лет до ста. Да и не любит молодость долго грустить, даже в шутку.

Сдвинуты в угол столы и стулья, гремит музыка, трещит под каблуками пол. Стучат тяжелые подкованные сапоги и неуклюжие горные ботинки.

Я сижу в углу, между столом и окном. Танцевать не хочется, да и не умею, и, облокотившись на стол, я молча слежу за своими товарищами. Раз праздник, то можно отложить свои снеголавинные заботы и поближе взглянуть на тех, кто рядом.

Что привело нас сюда?

Одних — интерес к изучению лавин, рек, климата гор; других — сама природа гор, суровая и неповторимая, постоянно требующая внимания, внутренней собранности; третьих — любовь к свободе, хотя и довольно своеобразно понятая, потому что на нашей работе строгая дисциплина, притом из коллектива, хотя и небольшого, никуда не денешься. Но зато вместо узких улиц и тесных переулков вокруг возвышаются вздыбленные каменные валы, увенчанные, словно пеной, снегом. Нет грохота и сутолоки, воздух не пропитан дымом и выхлопными газами. Отойди от станции сотню шагов — и останешься один на один с природой среди тишины и покоя.

Были и другие, мятущиеся, ищущие себя люди. Ведь в жизни мы нередко не только увлечение принимаем за любовь, но и любовь можем принять за временное увлечение. Так и они, став хорошими работниками, грамотными специалистами, продолжали мечтать о другой работе, о новой профессии. Очень трудно найти себя.

Как-то в одном из журналов, сейчас уже не помню в каком, я прочитал, будто американский попугай, запущенный вместе с другими подопытными животными в космос, в искрящейся звездами выси презрительно воскликнул: «Все это бизнес!» Нечто вроде этого не раз приходилось и нам выслушивать по своему адресу.

Конечно, люди в горах бывали всякие. Некоторые не выдерживали даже самого короткого времени. Одним не позволяло здоровье, другим не нравился климат, третьи не уживались в коллективе, четвертых просто неудержимо тянуло вниз, в большой мир людей, где кино, театры, библиотеки, магазины, женское общество. Среди оставшихся были и такие, что работали только ради денег. Но таких было немного, и это были самые скучные люди на зимовке. Между прочим, и они долго не задерживались.

Да мы и не умели тратить деньги. Народ на станции был молодой, преимущественно холостой, сыты и одеты за казенный счет. Пить было незачем: наша работа требовала полной отдачи сил и была интересной, а пьют, когда скучно, от неудовлетворенности жизнью. В связи с финансовыми «излишками» на станции нередко прокатывались своеобразные эпидемии. Вдруг у всех появлялись дорогие фотоаппараты, щелкали затворы, везде пахло проявителем, с потолков свешивались черные змеи пленок, и бесчисленные фотографии несчетное число раз повторяли наши физиономии. Но фотомода проходила, аппараты исчезали в чемоданах и рюкзаках, а на станции по вечерам, захлебываясь и вразнобой, ревели два аккордеона и баян, хотя играть по-настоящему умел только один Борис Латышев. По этой причине два инструмента скоро умолкли. На короткое время установилась тишина, которой навсегда положило конец появление пяти (!) магнитофонов. Для нашей станции это было гораздо больше, чем просто много. Записывались музыка, речь, лай, мяуканье, вой ветра, раскаты грома, а затем все это без конца проигрывалось.

Конечно, были и более разумные покупки. Кое-кто накопил на покупку дома, мебели, другие ездили в отпуск в Крым или даже за границу. Но особых стремлений к накоплению финансов, как правило, ни у кого не было. Не затем отдавали мы «праздник жизни — молодости годы» горам. Ценность жизни измерялась здоровьем, силой, молодостью. Горы были для нас путем ввысь, а не сейфом.

Через реки, горы

и долины

Это непременное качество всех путешествий — обогащать человека огромностью и разнообразием знаний — есть свойство, присущее счастью. К. Паустовский

Летом 1960 года наша партия проводила исследование ледников в бассейне Чирчика. На аэрофотоснимках мы уточняли очертания ледника, границу между снегом и льдом, чтобы позднее точно установить площадь всего оледенения. По отметкам, сделанным предыдущими исследователями, мы определяли величину и скорость отступания ледников. На камнях конечных морен и на скалах мы ставили и свои метки с указанием даты. От этих меток измерялось расстояние до языка и других точек ледника. Повторив эти измерения через несколько лет, можно будет получить дополнительные данные об изменении ледника. Фотоаппараты также были нашими рабочими инструментами. Снимки, сделанные с одной точки через промежутки в несколько лет, также помогут узнать, как изменились форма и размеры ледника.

Высоту расположения языков ледников над уровнем моря мы определяли гипсотермометром. На маленькой спиртовке кипятили небольшое количество воды, по температуре кипения определяли атмосферное давление (известно, что, чем больше высота над уровнем моря, тем ниже температура кипения воды), а по нему в свою очередь высоту над уровнем моря. К сожалению, более современные барометры-анероиды, сразу показывающие высоту стрелкой на циферблате, менее точны. Составлялась подробная гляциологическая характеристика каждого ледника.

Мы прошли по горам больше четырехсот километров, преодолели восемь перевалов высотой более трех тысяч метров над уровнем моря. Позади долины, горы, реки, похожие одна на другую и в то же время неповторимые.

Вот, например, перевалы. Через один ведет широкая скотопрогонная тропа, почти дорога. Другой завален обломками скал, конусы осыпей преграждают путь. Тут никакой тропы нет и в помине, но то, что, по слухам, через этот перевал кто-то когда-то прошел, придает нам решимости и уверенности. Пологие перевалы берутся «в лоб», на крутых приходится крутить десятки петель серпантина. Некоторые перевалы лежат среди моренных нагромождений и холодных чистых озер, другие приходится преодолевать по льду и снегу, обходя коварные трещины и бездонные ледяные колодцы. Одни мы миновали легко и почти незаметно, например перевал с устрашающим названием Ишак-Ульды (Ослиная Смерть), на других же наши ишаки срывались со склонов и кубарем летели под откос, разрывая подпруги и вьючные веревки, ломая седла, разбрасывая по склону содержимое вьюков и при этом оставаясь совершенно невредимыми. Приходилось всем коллективом затаскивать осла на тропу (а это не легче, чем «из болота тащить бегемота»), собирать, подсчитывая убытки, наши вещи и вновь загружать хвостатый транспорт. А в это время какой-нибудь другой оставшийся без присмотра осел самостоятельно трогался в путь, делал неверный шаг и, не поддержанный погонщиком, тоже летел вверх тормашками, ломая сухие кустики ферулы.