Потом пошли тяжелые угловатые скалы, перегораживающие гребень. С приближением к вершине их становилось все больше и больше. В фантастическом хаосе громоздились между ними острые, неровные глыбы, покрытые лиловато-бурым горным загаром — тонкой глянцевой коричневой или лиловой корочкой, образующейся в результате химического выветривания.

В этом непривычно-сказочном мире, казалось, обязательно случится что-нибудь удивительное: вот-вот над скалами поднимется страшная голова рериховского «Змея» или с воплем выскочит из-за поворота легендарный снежный человек. Но лишь «реактивный» свист уларов — горных индеек и резкие крики альпийских галок — клушиц нарушают тишину.

Все труднее путь, холоднее ветер, все более разрежен воздух. Круче скалы, крупнее каменные обломки, темнее загар на их твердых неровных гранях. А горизонт все поднимается, поднимается.

С непривычки сердце бьется чаще, приходится глубже дышать, медленнее и спокойнее идти. Высота более 3500 метров.

Вершина.

Темный купол неба чашей опрокинулся над головой. Свистит в ушах студеный ветер, наполняя грудь свежим, чистым воздухом, а душу — бодростью и силой. Холод, но не остужающий, а, напротив, разгоняющий кровь, придающий телу легкость и силу.

А под ногами катятся из бесконечности в бесконечность валы каменных волн. Рядом в тени скал синеют пятна прошлогоднего снега. Где-то сорвался камень, и раскатистая дробь крупнокалиберного пулемета расколола тишину. Каменные чаши цирков и каров усиливают и повторяют каждый звук. Неподалеку оскалились каменными клыками несколько самых высоких и острых вершин. Чуть холмится рассеченная извилистым каньоном поверхность плато. Далеко-далеко, над Ангреном, голубеет перламутровая дымка. Внизу, на дне долины Кызылчи, можно различить квадратики фундаментов, крошечный бугорок землянки. Тусклое марево дрожит над жаркой Ферганской долиной. Трудно описать все разнообразие форм окружающих гор: пирамиды, шатры, кубы, палатки, конусы, изрезанные долинами, ущельями, усложненные гребнями, обрывами, ступенями, тускло раскрашенные всеми оттенками охры, хотя вблизи все камни лилово-бурые…

И от этого простора, от высоты, от ветра охватывает чувство полета. Кажется, оттолкнись от камня — и взлетишь, поддерживаемый сильным, упругим ветром. Чтобы увидеть и почувствовать это, стоило подняться сюда, в мир ветра и камня…

Зимовка началась

Станцию в тот год так и не успели достроить: слишком поздно началось строительство, слишком рано пришла зима. Была готова лишь землянка, в которой жили строители, фундамент для главного здания станции и наполовину выложены стены склада. Нам пришлось зимовать в землянке. Первые цифры результатов наблюдений легли на чистые страницы метеорологических книжек и таблиц в декабре 1967 года.

Нас на станции было пятеро. Разными путями пришли мы в Гидрометслужбу.

Начальник станции Георгий Викторович Шульц — инженер-гидролог, работник управления, ушедший от «шума городского» поближе к настоящей «гидро».

Старший техник-гидролог Георгий Антонов — кадровый работник, окончивший гидрометеорологический техникум. Ему двадцать шесть лет — он на год моложе начальника. Как и я, он недавно демобилизовался, сняв черные погоны бронетанковых войск.

Радист-наблюдатель Володя Черносков самый старший в коллективе: ему за тридцать. До этого работал радистом в Аэрофлоте.

Наблюдатель Гена Руденко — бывший рабочий склада управления. Он самый младший, ему всего восемнадцать. Как он однажды смутился, когда его, по-видимому впервые в жизни, назвали по имени и отчеству!

И наконец, двадцатитрехлетний автор этих строк, техник-метеоролог.

У каждого из нас свои обязанности.

Оба Георгия обследуют места будущих водомерных постов, измеряют уровень, температуру и расход воды на реках Головной и Давансае, которые, сливаясь, образуют Кызылчу. Работа тяжелая, и наших гидрологов мы видим лишь ночью. Их брезентовые комбинезоны и тяжелые резиновые сапоги-заколенники не успевают высыхать.

Обязанности остальных — метеорологические наблюдения. Четыре раза в сутки на небольшой метеоплощадке мы измеряем температуру и влажность воздуха, количество осадков, высоту снега и температуру на его поверхности, отмечаем направление и скорость ветра, определяем вид облачности, отсчитываем по неведомо как попавшему в эти горы американскому барометру-анероиду атмосферное давление. С каждой из этих величин тесно связан режим горных рек. Повышается температура воздуха — тают снега, вода в реках прибывает. Ветер перераспределяет выпавший снег, в результате запасы воды распределяются по всему бассейну неравномерно; поэтому неравномерен расход воды в разных ручьях и речках. От вида и количества облачности зависит влажность воздуха, а с ней связаны многие процессы. При очень низкой относительной влажности воздуха снег даже при положительной температуре может весь испариться, не отдав ни капли воды. Напротив, при очень высокой влажности воздуха и положительной температуре таяние происходит очень интенсивно, вызывая бурные паводки.

Раз в пять дней мы делаем снегосъемку, то есть измеряем на определенных участках в нескольких точках высоту, плотность и водность (величину слоя воды, который образовался бы, если бы весь снег растаял) снега и определяем его структуру. Водность снега показывает, сколько воды поступит весной в реки, а от структуры снега зависит скорость его таяния. Мелкозернистый, плотный снег тает медленнее, чем рыхлый и крупнозернистый. В первом случае половодье будет продолжительным, уровень воды будет подниматься сравнительно невысоко, а во втором случае резкий, высокий подъем воды может принести много бед. Снегосъемка — занятие нелегкое и довольно нудное: нужно в ста точках проткнуть до земли двухметровую толщу снега и вырыть десять шурфов, в которые спуститься легко, но выбраться трудно; барахтаешься в рыхлом снегу, пока наполовину не засыплешь шурф.

Вечерами мы сидели над учебниками, наставлениями, инструкциями и руководствами, изучая все тонкости нашей науки. Особенно трудно давалось нам определение облачности. Существует десять форм, двадцать видов и около сорока разновидностей облаков, и все это определяется визуально, то есть на глаз, без всяких приборов. Не всегда выручал даже специальный красочный «Атлас облаков». На первые наблюдения ходили втроем: чего не знал один, подсказывали другие. Я, знакомый с метеорологией только по университетскому курсу, не представлял себе, сколько нужно знать рядовому наблюдателю Гидрометслужбы. В установке приборов, в наблюдениях, в обработке здесь царил твердый, нерушимый порядок. Хотя мы были особой станцией, не обслуживающей авиатрассы, не дающей материалов для составления сводок погоды, метеонаблюдения мы вели и обрабатывали так же, как это делалось и на всех остальных метеостанциях. Точность и единообразие в наблюдениях — главные законы нашей службы.

В обязанности метеорологов входили также топка печей и приготовление пищи. Жутко вспоминать блюда, приготовленные неопытными парнями на чадящем примусе без знакомства с «Книгой о вкусной и здоровой пище». Супы подгорали снизу, оставаясь сверху холодными; круглые хлебцы приобретали такую твердость, что могли служить колесами для небольшого паровоза; пересоленные каши были не съедобнее солончаков. При этом продукты таяли гораздо быстрее, чем это было предусмотрено. Но в конце концов готовить мы научились.

…Побежали по снегу, шипя и извиваясь, быстрые тусклые струи поземки, загудели метели, и скоро на поверхности снега от землянки остались лишь две отдушины: одна маленькая, с голубоватым дымком, вторая несколько пошире, откуда временами появлялись на свет странные бородатые существа с закопченными физиономиями.

В землянке было темно, дымно и душно. Иногда начинала гаснуть горевшая круглые сутки керосиновая лампа. Тогда мы открывали дверь, и в клубах белого, холодного пара в землянку втекал свежий воздух.

Небольшую железную печурку топили бурым ангренским углем, несколько сот килограммов которого завезли караваном в начале ноября. Тяга была плохая, трубу часто забивало снегом. А однажды после метели, раскрыв открывавшуюся внутрь дверь землянки, мы увидели перед собой сплошную белую стену. Пришлось «выкапываться».