Специальные научно-исследовательские учреждения для наблюдения, изучения и прогноза снежных обвалов имеются сейчас во многих странах; есть они и в нашей стране. С 1959 года и в Средней Азии существуют лавинные станции, лаборатории и партии.
Снегорои
Итак, я стал лавинщиком.
Ежедневно на сравнительно ровном участке недалеко от станции я выкапывал в снегу шурф. Затем спускался в узкий холодный колодец, присаживался на снежную ступеньку и начинал долгую и кропотливую работу, кратко именуемую у нас шурфованием. Обычно этим словом принято называть только копку шурфа. У лавинщиков же понятие «шурфование» включает в себя целый комплекс исследований снега.
Сначала определение и описание структуры снега. Самое главное при этом — умение различить на однообразной белой снежной стене разные слои снега, от ослепительно белого до тускло-серого, из которых, словно слоеный пирог, состоит снежная толща. Это умение появлялось со временем, по мере накопления опыта. Нужно было определить различные оттенки снега, величину и расположение его частиц, присутствие ледяных корок и тому подобное. Толщину слоев я определял линейкой.
Затем наступала очередь приборов. Погружались в толщу снега тонкие термометры. Плотномером я измерял плотность каждого слоя, а динамометром с набором металлических рамок и скоб — величину сцепления между частицами снега.
Раз в три дня я поднимался на высокий угловатый выступ-контрфорс у входа в ущелье Давансая, с крутых северных склонов которого часто срывались лавины. Там я тоже делал описание шурфов на ровном участке и на крутых лавиноопасных склонах. При этом приходилось страховаться тонким стальным тросом или прочной капроновой веревкой. Отсюда, с двухсотметровой высоты, хорошо была видна станция, метеоплощадка и клубок лыжных следов. Синие тени, чуть лиловатый отблеск полуденных снегов, поток света из голубой бездны…
Шурфование было у нас самой тяжелой и самой опасной работой. Тяжелой не в смысле затраты энергии, а, наоборот, из-за неподвижности, когда приходилось по нескольку часов не вылезать из глубокой снежной ямы.
Хорошо на южном склоне: солнышко светит, да и снег здесь редко бывает глубже полутора метров. Лавины отсюда тоже редко сходят, так что шурфуй на здоровье.
А на затененном холодном северном склоне глубина шурфа всю зиму больше двух метров. Стоишь перед снежной стеной высотой чуть не в полтора человеческих роста и знаешь, что если двинется снег, то тут уж никакая страховка не поможет.
Молчит снег, только тонкая дрожащая стрелка динамометра показывает, насколько надежна его толща. В слоях плотного, мелкозернистого, похожего в изломе на пиленый сахар снега силы сцепления иногда превышают пять тонн на квадратный метр. Тут и скрепером не подцепишь. А вот у самой земли под слоем крупнозернистого снега видны тонкие волокнистые кристаллы. Приходится опускаться на колени, чтобы лучше рассмотреть самое коварное проявление снежного метаморфизма — глубинную изморозь. Она возникает в результате перемещения паров внутри снежной толщи и образует горизонт скольжения, по которому сходит весь вышележащий снег. Однажды весной, спускаясь вдоль снежного карниза, я неожиданно услышал зловещий треск. Прямо у меня под ногами змеей скользнула извивающаяся трещина. Одним отчаянным рывком я оказался в стороне, а карниз вместе со всем находившимся на склоне снегом с грохотом рухнул на дно сая. Объем обвала доходил почти до двух тысяч кубических метров, а причиной схода послужило образование глубинной изморози.
Кроме шурфования в мои обязанности входило обследование всех лавин, сошедших в бассейне Кызылчи, и определение при помощи теодолита высоты снега по рейкам, поставленным в местах накопления снега.
Чуть выше меня проводил такие же «снегоройные» работы Кашиф Билялов. Я работал от САНИГМИ, он — от станции. К счастью, в скором времени это дублирование было прекращено и наши разобщенные исследования стали проводиться по единой программе.
Новый год
За тех, кто далеко, мы пьем,
За тех, кого нет за столом. Роберт Бернс
Перед самым новогодним праздником случилась довольно забавная история. В этом году, как и в предыдущем, на станцию Ангрен-плато не успели вовремя завезти топливо, поэтому было решено опять забросить его самолетом.
Самолет вели летчики, не знавшие места расположения станции. Заметив в глубине гор небольшой домик с метеоплощадкой, они решили, что это и есть цель их полета. На самом деле под ними была Кызылча, где в сарае хранилось пятнадцать тонн каменного угля.
На Кызылче никто ничего не понял. Самолет, о котором не было никаких радиограмм, внезапно появился из-за гребня и пошел в пике. Потом какой-то предмет отделился от него и со свистом врезался в снег. Один из зимовщиков подбежал к месту падения и с изумлением увидел толстое кривое полено. Недоуменно взглянул вверх, увидел идущий в новую атаку самолет и кинулся наутек. На этот раз плотное трехпудовое узловатое полено, словно ракета, наискось пробило фронтон дома, потолок, дверь и застряло в полу рядом с остолбеневшим Борисом Латышевым. Несколько секунд стояла тишина, в которой растворялся рокот самолета, затем оглушительный хохот потряс станцию. Начальник станции Сергей Петрович Чертанов пустил красную ракету и замахал самолету алым полотнищем — дескать, осторожней надо! Но летчик, видимо, воспринял это как радостный привет и высыпал из самолета прямо над головами кызылчинцев еще несколько связок дров. Все бросились в дом.
Когда «бомбежка» закончилась и самолет с победным гулом растаял в стороне Ташкента, о происшествии сообщили в управление, а оттуда на аэродром. Для Кызылчи это был один из забавных случаев в ее истории, а «платовцам» пришлось подождать еще несколько дней, пока наконец новый груз топлива был доставлен точно по адресу.
Наступила новогодняя ночь.
Все сотрудники станции, исключая дежурных, собрались в кают-компании. В углу у окна сияла стеклом и фольгой игрушек высокая елка, вернее, арча, срубленная в низовьях Кызылчи. Под потолком на резинке медленно крутился волейбольный мяч, оклеенный осколками зеркал. Когда тушили свет, на мяч направляли лучи нескольких карманных фонариков и световые зайчики скользили по стенам, создавая иллюзию густого снегопада.
На стене появился свежий, праздничный номер нашей «полулегальной» стенной газеты «Фотохохма». Я до сих пор не знаю, кто ее издавал, — настолько это было законспирировано. «Фотохохма» появлялась нерегулярно, но пользовалась большим успехом. Это была, конечно, не стенгазета, а своего рода фотовитрина на злобу дня с забавными подписями. Успех «Хохм» заключался в их полной неожиданности. Однажды я увидел там и себя с гусем под мышкой (как-то на станцию привезли гуся, он вырвался, и я бежал за ним целый километр, пока не поймал) — это называлось «Паниковский на Кызылче». Вот «Кызылчинские папуасы» — наши ребята после разгрузки привезенного на станцию угля. А вот несколько страдающий шпиономанией радист Витя Бурмин, наливая из бочки бензин, настороженно к чему-то прислушивается: «Слышен подозрительный шум в Давансае».
Но на этот раз неведомые редакторы «Фотохохмы» превзошли себя. В новогоднем номере была использована тема известной открытки: медвежонок, спускаясь с вертолета, протягивает пингвинам календарь, поздравляя их с Новым годом. Однако с помощью старых фотографий, клея и красок картина приобрела несколько иной вид. У пингвинов появились головы кызылчинских зимовщиков, а у медвежонка — физиономия одного уважаемого и почтенного работника Гидрометслужбы. Он протягивал пингвинам плотномер новой конструкции.
Стол ошеломлял своим убранством всех привыкших к средневзвешенным величинам казенного пайка. Сияли генеральские звезды на бутылке с коньяком, пестрели цветные этикетки вин, темнело зеленоватое стекло «рядовых» — пива и лимонада. Между бутылками располагались закуски: кружочки колбасы, квадратики сыра, ломтики хлеба, банки с консервами, блюда с винегретом. Блики света играли на металле вилок и ножей.
