Итак, мы не в силах объяснить многие странности русского языка, исходя из научных представлений или здравого смысла. Но стоит подставить в качестве объяснительного принципа народную картину человека, как эти странности сливаются в некий цельный образ, вполне гармонично использующий их все.
Глава 1
Портрет дурака в литературном языке
Языковая картина человека в отношении многих понятий неожиданно раскалывается на две части: приличную и неприличную. Приличная – это та, что рисуется литературным языком, неприличная – просторечьем. В этом делении отражается загадочность русской души, по сути, выражающаяся в скрытых смыслах и мечтах русского человека. Скрытость или сокровенность всегда связана с необходимостью защитить что-то ранимое, но любимое. Иногда душу, чаще – личность. Поэтому литературный язык – это язык одобряемой приличиями лжи, скрывающей то, что просторечье спокойно называет. Разница между ними, как между трезвым и пьяным в поговорке: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Просторечье – это язык пьяного русского человека, у которого есть душа, в отличие от человека трезвого, который имеет личность.
Но можно найти и иной образ, связанный с устремлениями вверх. По вертикали мир русской языковой картины разделен на верх и низ, верх – это благородство, аристократизм, как это принято называть на литературном языке. Низ – подлость и дно. Слово «подлость» происходит от «подле», то есть обозначает состояние живущего рядом с замком хозяина мира, подле него. Но замок – на холме, вверху, а подлый люд, подлецы – внизу, они подонки, поскольку копошатся на дне мира.
Поэтому работает в отношении языка и другая поговорка-загадка: что барин в карман кладет, а мужик на землю бросает? И ведь определенно ощущается, что сказать: «Соплю», – неприлично. Тем более, показать всем, что из тебя вылетела сопля. Поэтому литературный язык призван прятать все сопли в тонкий и изящный платочек, как будто ничего такого в человеке благородном и вовсе нет.
В общем, как в анекдоте про Вовочку, когда учительница объясняет ему правила приличия в речи, объясняя, что такого слова, как «жопа» в русском языке нет. На что он простодушно восклицает: «Ни фига себе! Жопа есть, а слова нет!»
Вот так, господа! В литературном языке нет русских слов для того, чего не должно быть в нарисованном прекрасном мире полубогов, которыми мечтают стать те, кто правят русским миром. Правда, жопа и все остальное, о чем неприлично говорить, там точно случается… Только говорить об этом надо не на языке простолюдинов, а на языке богов или хотя бы по-английски!
Поэтому исходно примем: в рамках русской языковой картины мира существуют два мира: нижний и горний, который в старину звался Высшим светом. И разговаривать ты должен на языке того мира, к которому хочешь принадлежать. Как говорится, собрался выйти в свет – оденься в соответствии с приличиями. Это страстное желание выглядеть богами приводит к тому, что в верхнем мире нет дураков, там есть идиоты, имбецилы, кретины, даже олигофрены есть. Но только не вульгарные дураки, дурни, дурки, дурынды и дуроломы!
Олигофрен – это, в переводе с греческого на русский, малоумок или недоумок. Именно они ведут озверелые кампании вытравливания матерной речи из русского языка. Но френа у олигофренов по определению маловато, и поэтому они забывают уточнить, что речь идет не обо всем русском языке, а лишь о том языке, который должен использоваться в высшем свете, то есть в верхней части русского мира.
Говорить надо на языке того мира, в котором ты хочешь жить. Но при этом понимать надо весь русский язык, потому что от него все равно не спрятаться. Но еще важнее, что без него просто не описать всего, что требуется. Так и бытовой научный язык, простонаучье, искусственно созданный не для исследований, а для общения в науке, не в силах описать всего, с чем сталкивается наука. И литературный, и научный языки ущербны, когда дело касается человека. Почему?
По той простой причине, что они недотягивают до возможностей живого языка. Живой язык возникает тысячелетия тому назад и все время накапливает имена и описания того, что добывается в наблюдениях миллионами глаз. За сотни тысяч лет своего разумного существования человек видел так много, что наука в сравнении с ним кажется младенцем.
Поэтому, когда доходит до дела, русский аристократ забывает французский и изъясняется так, чтобы люди его понимали. Точнее, чтобы люди понимали, что надо сделать, как надо сделать, и что не так!
Поясню примером. Вот мы берем слово «олигофрен» в научном исполнении и говорим его как термин двум дебилам, которые пытаются спустить ваш шкаф через окно: «Уважаемые, то, что вы делаете, является ярким проявлением олигофрении!»
Дебилы ставят шкаф на пол, поворачиваются и смотрят с вопросом в глазах.
И вы вынуждены объясняться: «Слово “олигофрен” состоит из двух греческих корней: олиго – означает малый, а френ, френес – ум или разум…»
– Ты дурак? – спрашивают тебя дебилы.
Но вот вместо того, чтобы использовать этот термин простонаучно, ты превращаешь его в бранное слово и произносишь так, что оно узнается как браное. Всего лишь звучишь так, будто выматерился:
– Олигофрены!
– Чего не так? – смущенно принимаются чесать в затылках дебилы, словно они поняли главное и теперь уточняют детали.
– По размерам же не проходит!
– О, точно! Надо было померять! – тут же сообщает один другому.
– Так что, тащить по лестнице?
– Тащите по лестнице! – принимаешь решение ты.
Дебилы вздыхают, смиряются с судьбой и волокут шкаф по лестнице. А ты видишь по их задумчивым глазам, что счастье было совсем рядом…
В литературном языке антропология дурака давно переведена на латынь, греческий и английский, поскольку даже само слово «дурак» неприлично в Высшем свете, где используется литературный вариант русского языка. Там дураков не может быть по определению, точнее, по исходной задумке: это мир света, разума и умных людей.
Но в высшем мире и действуют, как предполагали и Упанишады, и Платон, силой созерцания. Боги творят созерцая! А вот в нижнем мире действовать приходится руками и ногами. А значит, и объяснять надо так, как это здесь сработает.
Настоящее слово должно быть действенным, поэтому ты его произносишь так, чтобы оно оказывало воздействие. Так, «олигофрен» в научном обиходе будет состоять из двух греческих корней, которые никто не понимает, даже ученые, поскольку, забыв исходные значения, долгие века предполагали, что фрэнес – это диафрагма, блона по-русски, грудобрюшная преграда, небольшая мышца. А мышца для думания не приспособлена, и потому непонятно, как она может означать ум в олигофрене.
Но вот для простого русского языка эти языковые тонкости совершенно неважны. Достаточно придать любому буквосочетанию значение бранное, и – о, чудо! – все становится понятным. Олигофреном ты обзовешь дурака, дебилом или микроцефалом, русский человек сразу поймет, что его назвали дураком, потому что он делает глупость, знает это про себя и слышит это в твоем звучании!
Собственно говоря, чтобы выбраниться, вовсе даже не обязательно произнести какое-то слово, можно просто прорычать его, и дурак тут же остановится. И задумается или задаст вопрос: «Что не так?» Правильно озвученный «дурак» понуждает разум работать. А простонаучье, то есть использование иноязычных терминов, – усыпляет его.
Именно это делает литературный язык с небожителями: он погружает их в дремотные состояния, понуждая вместо созерцания грезить о красивой жизни. И поэтому война с бранью, которую ведут некоторые стражи покоя высшего света, – это битва привратника за то, чтобы холопы своими криками не будили барина, который отдыхают-с после обеда…
Мы не можем обойтись без понятия дурака, на каком бы языке мы ни говорили, потому что оно обозначает определенный уровень развития разума. Это слово – один из терминов в народной науке думать, описывающий устройство разума. Но в литературном языке это понятие обретает приличные черты. И мы не можем говорить о языковой картине дурака, мы вынуждены говорить о его парадном портрете, потому что портрет уместно повесить в гостиной приличного человека.
