Пока Тоби наблюдал эту сцену, его миндалевидные глаза даже стали как будто шире, но потом он вернулся к игре. Он радостно сообщил Тусии, что рисовал на стене, и показал ей дерево, собаку и кособокую фигуру, которая означала ее саму. Тусия выдавила из себя улыбку, побежала в спальню и рухнула на кровать. Она закрыла глаза, уже не думая о том, какие кошмары могут ей присниться.

Когда Тусия проснулась, комнату пронизывали лучи солнца. Щурясь, пока глаза привыкали к болезненно яркому свету, она достала из кармана часы. Крошечные стрелки показывали десять. Но как это могло быть? Почему так светло, если солнце село всего пару часов назад? Может быть, это луна светит? Она потерла циферблат о рукав блузки и снова посмотрела на часы. Стрелки упрямо оставались на месте, короткая указывала на десять, а длинная – на двенадцать.

Тусия вскочила. Это была не ночь, а следующий день. Она проспала более двадцати часов.

– Тоби! – позвала она, блуждая взглядом по комнате.

Он тут же опасливо выглянул из-за двери. На нем были вчерашняя рубашка и носки, испачканные золой. Тусия протянула руки, и сын подбежал к ней, забрался на кровать и свернулся клубком у нее на коленях. Он пах золой и кислым молоком, но она прижала его к себе и стала качать, как младенца.

События вчерашнего дня возвращались к ней с пугающей ясностью. Что же ей теперь делать? Работы нет, няни нет, сотни долларов долга. Груз несчастий навалился на нее. Она качала сына, закрыв глаза, чтобы сдержать слезы. Желание вырвать волос – всего один волосок – ворочалось внутри.

И Тусия сдалась. Только один! Она вздохнула, теребя прядь в пальцах, но полегчало лишь ненадолго. Она снова вырвала волос, и еще один, и еще, бог знает сколько еще волос, пока не открыла глаза и не увидела, что на нее во все глаза смотрит ее сын.

Доктор Джон Лэнгдон Даун[5] считал, что у таких детей, как Тоби, ослабленная эмоциональность и что наиболее развитые из них просто подражают близким людям. И Тоби действительно смотрел на мать, чтобы понять, как реагировать, – смеялся, когда смеялась она, улыбался вслед за ней и хмурился, когда она сердилась или расстраивалась. Но это не было простым подражанием. Пусть Тоби не всегда мог найти слова, чтобы выразить свое мнение, но зато лучше всех, кого знала Тусия, чувствовал, что у человека на душе, и реагировал на это, либо копируя, либо проявляя собственные эмоции.

И сейчас было очевидно, что он встревожен.

– Я приготовил тебе завтрак, мама, – сказал он и слез с ее колен. Через мгновение он вернулся из соседней комнаты, держа в руках кастрюлю. Внутри, в озерце холодной воды, плавала пригоршня подмокшего сырого овса.

Тусия едва смогла вынести это зрелище. Ведь это она взрослая, она должна заботиться о нем, а не наоборот. И уже не столь важно, что она проспала ужин и завтрак, не покормив ребенка, куда хуже: она потеряла все.

Но Тусия села, выпрямившись, принудила себя улыбнуться, выудила пару зерен из кастрюли и положила в рот.

– Спасибо, мой хороший, – поблагодарила она.

Тоби, дождавшись, когда она прожует и проглотит, спросил:

– Почему ты плачешь?

Она вытерла слезы со щек и улыбнулась еще шире.

– Потому что я очень рада, что ты приготовил мне завтрак. Очень вкусная овсянка.

Она выловила еще несколько овсяных зернышек и съела. Они скрипели на зубах и застревали в горле.

Прежде чем Тусия его остановила, Тоби выхватил грязными руками несколько зерен и тоже стал их есть. Не поняв, почему они жесткие и невкусные, он нахмурился.

– Ну-ка, давай, мама тебе еще приготовит.

Тусия взяла кастрюлю и заставила себя встать с кровати. Рабочее платье, пропитанное потом, приклеилось к ней, как вторая кожа. В соседней комнате ее встретил страшный беспорядок. Рассыпанная зола, испачканные стены, разбросанный по полу овес и какой-то резкий запах… Она поняла, что скомканные штаны, валяющиеся в углу, пахнут мочой.

Однако Тусия строжайше запретила себе снова плакать. Ради Тоби она должна взять себя в руки. Она сделала глубокий вдох, затем другой и принялась за работу – готовку, уборку, стирку, одевание. Пока ее руки были заняты, она размышляла, что ей делать дальше. Ответ, конечно же, был прост: найти другую работу. И к полудню она преисполнилась решимости найти ее.

И в этот день, и на следующий Тусия ходила по городу и искала работу. Поскольку Тоби теперь оставить было не с кем, она тщательно вымыла ему лицо, одела в лучший костюм и взяла с собой. Она надеялась, что вид доброй женщины с милым мальчиком вызовет жалость, однако хозяева лавок отказывали ей один за другим. На фабриках тоже не удалось договориться. Даже на самых дрянных, изрыгавших из труб зловонный дым, не нашлось для нее места.

Никто даже не затруднял себя объяснениями. Разумеется, отсутствие рекомендаций тут не помогало, но Тусия видела, как они смотрят на аккуратно повязанный платок, будто зная, что она что-то скрывает, и как хмурятся при виде ее сына. Один даже имел наглость посоветовать поместить Тоби в лечебницу.

Когда вечером они вернулись домой, под дверью Тусию ждало очередное письмо от кредиторов. Она накормила Тоби ужином и уложила спать и лишь потом открыла конверт. Мальчик натерпелся за день, много ходил, стоял и ждал, не говоря уже об ухмылках и косых взглядах. Он пока не совсем понимал, что отличается от других, хотя по дороге домой и спросил, что такое лечебница. Она сказала, что там лечат больных. Тогда Тоби удивился, откуда тот человек знал про шум у него в сердце.

Она не сможет защищать его вечно, и настанет день, когда Тоби столкнется с невежеством и жестокостью, но сейчас хотя бы возможно утаить от него надвигающуюся беду и истрепанные нервы. При свете масляной лампы Тусия прочитала письмо из кредитной конторы. Вчера она отправила им телеграмму, в которой попросила небольшой аванс на еду и оплату квартиры и недельную отсрочку. Конечно, за это время она найдет работу, подпишет новый договор об удержании из заработной платы и уплатит пеню за отсрочку кредита.

Но в конверте не было банковского чека, и в отсрочке ей тоже отказали. Вместо этого контора предложила ей три варианта: погасить весь долг, все шестьсот шестьдесят долларов, или немедленно внести двадцать пять долларов за продление кредита с дальнейшим еженедельным удержанием пяти долларов и штрафом за просрочку в размере одного доллара и двадцати пяти центов за каждый день просрочки. Если она не воспользуется одной из этих возможностей до конца завтрашнего рабочего дня, конторе придется обратиться к мировому судье для полной и окончательной ликвидации ее имущества.

Тусия швырнула письмо на стол и подошла к окну. Ночное небо застилала дымка, и Тусия подумала, что не может вспомнить, когда в последний раз видела звезды. Она подняла раму и оперлась о подоконник, надеясь почувствовать ветерок. Но воздух был тяжел и недвижим, а снизу из переулка поднимался запах отбросов.

Ее жизнь не всегда была такой. Она помнила небеса, усыпанные яркими звездами, и воздух, напоенный ароматами сирени и жимолости. Помнила мир, полный трудностей, но и изобилующий возможностями. Мир, где даже женщина могла осуществить свою мечту, а небольшой заем не казался проблемой, когда на руках у тебя диплом и слово «врач» перед именем. Но что же стало с тем миром? Трудности остались, а возможности исчезли. Она отдала бы все что угодно за возможность начать жизнь сначала, вместе с Тоби, где-нибудь далеко-далеко, там, где прошлое не смогло бы их настигнуть.

Тусия покачала головой и опустила раму. Что толку в мечтах. Она села за стол и снова обдумала выдвинутые условия. У нее не было нужной суммы, чтобы вернуть заем. В прошлом ей несколько раз удавалось взять новый, уплатить прежний и избежать штрафов за просрочку и продление. Но тогда ее долг не превышал сотни долларов. А теперь ни одна кредитная контора не пойдет навстречу безработной матери-одиночке, так что первый вариант можно отмести.