Психиатр называл это по-другому: «истерические припадки». После того как это у нее началось, Тусия ходила к нему всего пару раз. Вдобавок к этому несерьезному диагнозу и бессвязной болтовне о женской хрупкости он дал ей совет сосредоточить свой слабый разум на происходящем в настоящий момент.

Как бы ни называлось это состояние, оно не возвращалось уже несколько лет. Тусия стала очень осторожной, свела свою жизнь к самым простым и насущным потребностям. Она избегала больниц, пятен крови и даже карболового мыла. Но старик-лейтенант предупреждал ее, что кошмары наяву еще вернутся.

Тусия не смела прекратить считать трещины, хотя из-за этого приходилось идти медленнее. Несмотря на смертельное изнеможение, все нервы были натянуты как струна. Обычные уличные звуки – дребезжание трамваев, стук экипажей, звонки велосипедов – теперь вызывали страх, ощущение опасности. В любой момент могла произойти авария, случайный прохожий мог попасть под колеса.

И что тогда? Она снова замрет и не сможет двинуться с места, как днем на фабрике? И будет смотреть, как еще один человек истекает кровью прямо у нее на глазах?

Тусия заставила себя остановиться возле пекарни по соседству от ее квартиры и купила ломоть вчерашнего хлеба, потом пошла в лавку за сыром. Магазины были полны такими же, как она, рабочими, пересчитывавшими последние монеты в надежде протянуть до жалованья. В лавке было жарко и очень душно, во рту появился горький привкус летней жары, которая вот-вот должна была начаться. Сегодня рабочие в очереди были беспокойны, вспыльчивы, их вздохи и брюзжание как будто стали слишком громкими, их взгляды – пронзительными, подозрительными.

Тусия рассеянно нащупала за ухом прядь волос, начала теребить ее между указательным и большим пальцем, и только мгновение спустя поняла, что делает. Она отпустила прядку и стала нервно ощупывать голову в поисках залысин, испортив прическу и чуть сбив набок шляпку.

Нет, нет, пожалуйста, нет! Только не это.

Все ее тело содрогнулось от облегчения, когда она не обнаружила на голове ничего подозрительного. Но желание выдернуть волос стало таким сильным, что ей пришлось закрыть глаза и сжать кулак, чтобы совладать с ним.

– Следующий!

Громкий голос испугал Тусию, сердце заколотилось, она открыла глаза.

– Эй, дамочка, ваша очередь.

Она подскочила к прилавку, заплатила за сыр и, протиснувшись сквозь толпу, вышла за дверь.

Вцепившись обеими руками в ручки сумки, Тусия пошла в следующую лавку и по дороге насчитала семьдесят девять трещин. Туда тоже стояла длинная, как змея, очередь, от одного вида которой ее замутило. Она бы предпочла никуда не заходить, а сразу отправиться домой, но ей удалось себя заставить.

Внутри на полках от пола до потолка высились жестяные банки и коробки. Кофе, чай, сахар, сода для выпечки, сухое молоко – все, чего душа пожелает, продавалось здесь. Взгляд Тусии задержался на пачках чая: цейлонский, «Английский завтрак». Она уже неделю заваривала одни и те же листья, но не могла позволить себе свежий, даже в такой тяжелый день, как сегодня. Когда она подошла к прилавку, клерк попросил у нее список покупок. Тусия со смущением указала на банку конфет по пенни.

– Одну, пожалуйста.

По дороге домой она насчитала еще дюжину трещин в тротуаре и дважды поймала себя на том, что теребит между пальцами только что выдернутый волос.

Слово «дом» было слишком хорошо для той двухкомнатной квартирки, которую Тусия снимала на четвертом этаже видавшего виды здания в одном из бедных кварталов города. Особенно если сравнить его с красивым домом в итальянском стиле, где она выросла. Иногда, поднимаясь по скрипучей лестнице, она вспоминала мягкие восточные ковры, залитые светом комнаты, мягкую мебель и подавляла сожаление прежде, чем открыть дверь. Но сегодня эти неуютные комнаты, по которым гуляли сквозняки, с отслаивающимися обоями и гниющими деревянными полами, казались тихой гаванью, где можно укрыться от всех кошмаров прошедшего дня.

Она открыла дверь практически в темноту – последние лучи вечернего света едва проникали через единственное окно. Тусия, шаркая, подошла на ощупь к столу и засветила масляную лампу. Пламя вспыхнуло, потом слабо, но ровно замерцало. Тусия оглядела комнату и увидела на одном из стульев со спинкой-лесенкой миссис Харснэтч, ее ноги помещались на стопке книг, а с колен свисала ежедневная газета. Рот старой дамы был открыт, грудь размеренно вздымалась. Но где же…

Тусию обожгла тревога.

– Тоби! – закричала она, уронив сумку, и кинулась в смежную комнату. – Тоби!

Тишина словно окатила ее ледяной водой. Она пошатнулась, остановилась, вцепившись в дверной косяк, ее глаза забегали по комнате. Пусто. У нее перехватило дыхание.

Вдруг возле кровати что-то шевельнулось. Сын выглянул из-за башни из кубиков и улыбнулся ей.

Тусия бросилась к нему, упала на колени, смахивая слезы. Ну конечно же он здесь, живой и невредимый. Где же еще ему быть? Глупо было так волноваться.

Она смахнула волосы у него со лба.

– Ты что тут делаешь в темноте?

– Строю домик.

– А ты не слышал, что мама пришла?

Он пожал плечами и снова повернулся к кубикам.

– Ну ты меня и напугал. Мог бы по крайней мере ответить, когда я тебя звала.

Ее слова прозвучали более резко, чем она хотела.

Улыбка Тоби померкла. Он толкнул кривобокую башню, и кубики рассыпались по полу. Тусия, вздрогнув, привлекла его к себе. Хотя Тоби был слишком маленьким для своего возраста, как и все дети в его состоянии, он уже едва помещался у нее на коленях.

– Прости, родной, – сказала она. – Прости меня.

Он прижался головой к ее шее, и Тусия обняла его. Впервые с того момента, как произошел несчастный случай на фабрике, она смогла вздохнуть полной грудью. Сын всегда был ее якорем, ее радостью. Она прижимала его к себе до тех пор, пока он не завозился и не высвободился из ее объятий.

– Смотри-ка, что у меня есть, – сказала Тусия, вынимая конфету из кармашка для часов.

Тоби захлопал в ладошки и протянул руки за сладостью.

– Только после ужина. – Тусия поцеловала сына в лоб и встала. – Пойди умойся, пока я прощаюсь с миссис Харснэтч.

Тусия вернулась в гостиную, где старушка по-прежнему мирно посапывала. Если уж старуха не проснулась от криков Тусии, кто поручится, что она отреагирует, когда Тоби позовет на помощь? Слава богу, этого не случилось сегодня.

Ей очень хотелось отказаться от услуг этой женщины. Но няню на замену, которая готова работать за такую нищенскую плату, ей точно не найти. Миссис Харснэтч не выпивала, не била Тоби и не называла его дурачком. И не болтала о нем с соседями и друзьями, а это много значило для Тусии. Она отлично знала, как быстро распространяются слухи.

И все-таки было бы неплохо, если бы эта дама хотя бы не засыпала. Тусия подошла поближе и кашлянула. Когда и это не сработало, она топнула ногой, и изношенные деревянные половицы загудели. Миссис Харснэтч подскочила, своротив стопку книг и уронив газету.

– Добрый вечер, миссис Харснэтч. Я пришла.

Та выпрямилась и протерла глаза руками.

– Это я вижу, – сказала она.

– Тоби играл в темноте, когда я пришла. Без присмотра, хочу добавить.

– Вы сказали беречь масло.

– Да, но это означало не зажигать лампу днем, пока достаточно света из окна.

Миссис Харснэтч только фыркнула. Она поднялась со стула и взяла свою шаль с бахромой, не подняв газету и не вернув книги на самодельную полку.

– Акулы-кредиторы эти приходили опять, – она кивнула на лежащее на столе письмо.

Вне всякого сомнения, она ознакомилась с его содержанием, а потом снова сложила.

– Это ведь не повлияет на наши договоренности? – спросила старая дама.

Тусия притворно улыбнулась. Ей не нужно было читать письмо, чтобы узнать, что в нем. Через восемь дней ей надлежало вернуть заем, почти семьсот долларов.

– Разумеется, нет, – ответила она, хотя ей неоткуда было взять такую сумму. Заимодавцы тоже знали об этом и были рады, потому что такое положение отвечало их стратегии: продлить заем, под более высокий процент, конечно же, и еще урезать ее недельный заработок. Даже такое скромное жилище она уже не сможет оплачивать, не говоря уже об услугах миссис Харснэтч.