Настя перестала плакать и, взяв какую-то тряпицу, принялась вытирать глаза от слез. Я смотрел на неё и ясно видел, что она далеко не слабый человек. Но на девчонку слишком долго давили с разных сторон, и если сейчас надавить на нее еще сильнее, она просто исчезнет внутри себя, перестанет сопротивляться вовсе. Угаснет. А этого допускать было нельзя.

Настя вытерла слёзы и, словно собираясь с силами, добавила то, о чём до этого только говорила вскользь.

— Отец всегда поддерживал цирк. Говорил, что в уезде и так тоска, а людям нужно хоть что-то, кроме кабака и ярмарки раз в год. Он даже доплачивал циркачам из своих средств, лишь бы они приезжали и выступали. Считал, что это тоже служба — радость нести людям, смех.

Я кивнул. Это многое объясняло.

— А Голощапов, — продолжила она, — он цирк ненавидит. Говорит, что это разврат, бродяжничество и лишний сброд. Будто бы покою от них нет. На самом деле… — она усмехнулась, — он просто душит их за то… за то, что отец любил цирк…

Мне было по-настоящему жаль девчонку. Но в то же время в голове у меня уже выстраивалась другая линия. Цирк начинал выглядеть ещё одной точкой чиновничьего произвола и явно был ещё одной ниткой в общей сети.

— А когда именно брат ваш сорвался? — спросил я.

— Это с Митенькой произошло прошлой осенью, — ответила Настя, не задумываясь.

— До этого что же, цирк ещё пускали в город?

Девчонка кивнула.

— А после?

Она замялась, словно только сейчас сама поняла, к чему я клоню.

— После… совсем запретили. Почти сразу.

Я ничего не сказал, но внутри отметил эту связь. Не в морали тут было дело и не в беспокойстве. Этот запрет слишком ровно встраивался во всё остальное. Но возникал вопрос — что изменилось? И почему Голощапов вдруг переменил свое мнение с цирком?

— Что же. Я предлагаю нам с вами пойти в цирк, — предложил я.

Я протянул к ней локоть, будто бы тотчас же брался её сопровождать. Настя удивлённо посмотрела на меня.

— В цирк? Зачем? Ради увеселения?

— Как минимум для того, чтобы забрать гостинцы для брата, — ответил я. — Но есть и ещё одна причина.

Она не отказывалась пока и не соглашалась — смотрела на меня и ждала.

— Если цирк всё-таки пустили в город, — продолжил я, — значит, кто-то дал на это разрешение. Верно?

Я внимательно смотрел на её лицо, чтобы видеть, как до неё доходит смысл. И добавил:

— Или…

— Если цирк пустили без ведома Голощапова… — Настя, продолжив было мою мысль, запнулась.

— … значит, в управе есть человек, который пошёл против него, и решил повысить ставки, — закончил я.

Настя растерянно захлопала ресницами.

— Когда вы так говорите, то и выходит, будто так, — неуверенно кивнула она.

— А такие вещи, — продолжил я, чтобы разъяснить до конца, — не остаются без ответа. Голощапов начнёт искать, кто дал это разрешение. И в этом своём поиске предателя он будет ломать всё подряд, не разбирая.

— Так зачем же мы с вами пойдем в цирк? — задумчиво спросила Настя.

Она задавала вопрос и уже сама искала ответ.

— Мы с вами, Анастасия, должны понять, знает ли теперь Голощапов, что его обошли, — ответил я. — И что станет делать, и… резво ли примется.

С ней я был осторожен в словах. При Алексее Михайловиче, пусть редко, я мог себе позволить фразы вроде «зачищать конкурентов», но тут нужно было держаться только тех слов, что привычны и знакомы сейчас.

Мне нельзя было сломать её доверие. А может быть, я просто не хотел шокировать девочку ещё и этим.

— Вы знаете… может быть, вы и правы, — произнесла Филиппова, и я видел, что светлых и усталых глазах её зажглась искра. Я слишком долго боюсь каждого шороха. А хуже, наверное, уже не станет. Я принимаю ваше предложение. А когда мы пойдём?

Я даже не стал делать паузы.

— Прямо сейчас, — сказал я.

— Сейчас?.. — сказала Настя неуверенно. — Боюсь, что мы сможем выбраться отсюда только к вечеру. У меня своей повозки нет, как вы понимаете. Обычно я хожу в поместье Кулагиных, там живёт наш добрый сосед, старый друг отца. Он порою помогает: если нужно, посылает людей или даёт повозку, чтобы добраться до города.

Я выслушал её и покачал головой.

— В этом нет нужды. Извозчик, что привёз меня сюда, стоит и ждёт. Я заплатил ему за простой, так что он никуда не денется. Если вы соберётесь быстро, то уже через час мы можем быть в городе.

Настя удивлённо посмотрела на меня, словно не сразу поверила, что всё может решиться так просто.

— Тогда… тогда я постараюсь собраться как можно быстрее. Мне только Мите дать лекарство и…

Девчонка, не став даже договаривать, видя, что я вполне её понял, поднялась из-за стола и ушла в дом, а я, чтобы не мешать, вышел во двор и неторопливо прошёлся по поместью. Запустение чувствовалось особенно остро, если смотреть на все вблизи. Едва не заваливавшиеся сараи, покосившийся плетень… все следы былого благополучия, останки хозяйства, теперь существовавшего лишь по инерции.

Я как раз обходил старый амбар, когда заметил какого-то мужика, вдруг вышедшего из-за угла. Он нёс в руках узелок и, увидев меня, сразу напрягся. Взгляд скользнул по мне и отчего-то из всех предметов задержался именно на топоре, оставленном у поленницы. Он шагнул ближе.

— Вы кто ж такой, барин? — спросил он хмуро. — Если вы пришли сударыню обижать, то знайте, что в обиду я её не дам.

— Я не за тем здесь, любезный, — объяснил я, как мог мирно, но уверенно. — Я тут по делу и вреда не желаю.

Мужик нахмурился, изучая меня, потом все же немного расслабился.

— Оно и видно… — пробормотал он. — Я-то спросить должен был.

Разговорившись, мужик сам пояснил, кто он такой. Оказалось, бывший крепостной Филипповых, отпущенный ещё до реформы, но так и обретавшийся где-то тут, поблизости. Мужик приносил Анастасии еду, помогал чем мог по хозяйству, иногда чинил забор или крышу. Даже не в заработок, а потому что уважал её отца и не мог оставить его детей на произвол судьбы.

— Она ведь на моих глазах росла, — признался он, вздыхая. — Добрая была девчонка, да и сейчас такая же, только барышня уж. Да тяжело Анастасии Григорьевне одной всё это тянуть.

Мужик посмотрел в сторону дома с тревогой и какой-то упрямой заботой. Мне же стало ясно, что у девчонки ещё оставались люди, готовые за неё держаться. А значит, у Насти был шанс, если только мы успеем им воспользоваться.

— А теперь этот ирод и вовсе решил погубить детей барина, — зло сплюнул старик. — Род известь покушается.

— Что вы имеете в виду? — спросил я, делая вид, что не понимаю, о чем речь.

— Раньше-то всё было просто. Не любил Ефим братца своего — да и Бог с ним. А теперь… — старик махнул рукой. — Теперь всё как по писаному: бумаги, суды, запреты… лекарства и те не дают. Душат, чтоб Филипповы сами на колени встали. Я бы его, подлюку, — мужик посмотрел на свои руки. — Вот этими же руками удавил, ей-богу!

Я кивнул, словно бы соглашаясь.

— Бог его, такого беса грешного, поймет ведь — за копейку, падла, удавиться. Вон цирк-то нынче хоть пустили… Так и то ж, не погнали б.

— А раньше не пускали? — уточнил я, хотя ответ знал заранее.

— Да и не пускали, — отрезал он. — Говорили: «воля головы».

Мужик сплюнул в сторону, зло и презрительно.

— А теперь, значит, опять можно. Вот же ж душегуб… тить его туды!

Выговорившись, мужик посмотрел на меня внимательно.

— А вы, барин, кстати… чего ж здесь делаете?

Я не стал юлить.

— С Анастасией Григорьевной познакомился. Пригласил её сходить в цирк, — пояснил я.

Старик усмехнулся краешком рта.

— Так это, значит, ваша-то повозка у въезда стоит? Извозчик, гадёныш, мне не признаётся, зачем приехал.

— Моя, — подтвердил я.

— Ну и правильно делает, извозчик-то, — вздохнул старик. — Язык за зубами держит — дольше проживёт. Совсем Настеньку извели… все от неё отвернулись, все бросили…

В этот момент дверь распахнулась, и на крыльцо вышла сама Анастасия.