— Тогда давайте-ка сюда вашу неофициальную книгу. Сами. И если вы её не дадите, так не обижайтесь на нас. Впрочем, можете обижаться, но тогда делать это будете уже… кхм, очень далеко отсюда. В ссылке.

Я сказал это устало, будто разговор начал меня тяготить своей предсказуемостью. В этот самый момент краем глаза я заметил движение за стеклом витрины. Кто-то стоял снаружи, прижав ладони к холодному стеклу, и пристально смотрел внутрь лавки.

Я повернул голову и шагнул к двери, не тратя время на раздумья. Но когда распахнул дверь, на крыльце уже никого не было…

Я закрыл дверь и вернулся к прилавку, ничего не говоря. Значит, вот оно как. Ну ничего, оставшееся время я потрачу с пользой. Я посмотрел на своих друзей — Алексей Михайлович и Анастасия пока что ничего не заметили, но были настроены крайне решительно.

Аптекарь же продолжал говорить, и речи его становились всё длиннее и витиеватее.

— Сударь, вы допускаете серьёзное заблуждение. Клевета в делах медицинских недопустима, а всякое разбирательство должно вестись исключительно в установленном порядке, через надлежащие инстанции…

Он говорил и одновременно медленно смещался к двери, словно бы случайно. Шаг за шагом он приближался к выходу, не прерывая речи.

— Я, разумеется, готов предоставить все бумаги в надлежащее время…

Не сдерживая усмешки, я быстро встал между аптекарем и дверью. Тот остановился, понимая, что попытка бежать провалилась. Но это, конечно, было ещё не всё.

И аптекарь все же постарался сохранить невозмутимый вид, хотя руки его уже не находили себе места. Он поправил манжеты, затем сложил ладони на животе, потом снова развёл их в стороны.

А потом…

Потом в дверь начали отчаянно стучать, едва не снося ее с петель.

— Откройте, Алексей Михайлович, — попросил я.

Но ревизор и шага сделать не успел, как дверь распахнулась, едва не слетая с петель — замок выломали.

В лавку вошли двое городовых в тёмных шинелях. Они остановились у порога, осматривая помещение, словно ожидали увидеть разбросанные товары и кричащих людей. Словно кто-то только что донёс им об этом.

Но увидели они совсем иную картину. Мы стояли спокойно, разговаривая почти вполголоса.

Аптекарь глянул на городовых и на секунду он словно ожил, и в этом оживлении промелькнула надежда. Я сделал вид, что ничего не заметил, но внутри всё зафиксировал. Очевидно, что дело это не случайное, городовые, очевидно, тут прикормлены…

Один из них кашлянул в кулак и осторожно спросил:

— Что здесь происходит, господа?

— Да вот, беседуем, — ответил я, обернувшись к ним. — Весьма полезный разговор.

Городовые переглянулись, затем старший из них пояснил причину визита:

— Жалоба поступила от прохожих, что в аптеке шум и беспорядок…

Я улыбнулся и кивнул на прилавок с аккуратно разложенными склянками и книгами.

— Как видите, никакого беспорядка. Зато есть возможность засвидетельствовать происходящее. Если желаете, можете остаться и наблюдать. Вмешиваться вам не потребуется.

Городовые снова растерянно переглянулись.

— А если не желаем?

— Тогда можете уйти. Но позже, когда начнётся разбирательство, ваше отсутствие может оказаться весьма досадным упущением.

Городовые стояли молча, но один из них заметно нервничал. Он украдкой взглянул на ревизора, и в этом коротком взгляде мелькнуло узнавание. Лицо его чуть вытянулось, и он приподнял брови, глянув уже на аптекаря, словно ожидая подсказки.

Они узнали — и меня, и ревизора… то, что стряслось после истории со сломанной дверью, они помнили прекрасно и вмешиваться в дела ревизора без крайней необходимости больше не собирались. Тем более, что с городничим у меня существовала негласная договоренность об этом, и предмет договоренности наверняка был донесен до городовых.

Что делать дальше?

Я понимал, что официальная процедура только усложнит дело, поднимет шум и даст аптекарю возможность цепляться за форму, вместо того чтобы вынудить его ошибиться самому.

Поэтому нам кровь из носу нужна была вторая тетрадь аптекаря. Но отдавать ее аптекарь не собирался. И вариант, по сути, оставался только один — перевернуть всё здесь с ног на голову.

Но не успел я озвучить этот вариант ревизору, как в висках кольнуло, и перед глазами появилось уведомление:

ШТАМП: СРОЧНО

[ПРОЦЕДУРА ОСМОТРА УЧРЕЖДЕНИЙ]

При внезапной ревизии допускается осмотр шкафов, кладовых, кассы и складов.

Разбор настилов пола и вскрытие стен производится только при наличии отдельного основания.

Уведомление исчезло, но мысль осталась и мгновенно встроилась в цепочку. Я смотрел перед собой, на растаявшую строку, ещё с секунду, пока смысл окончательно не улёгся в голове. Искать надо там, где ревизор не имеет права искать без повода. Именно туда и прячут то, что нельзя показывать.

Алексей Михайлович, всё ещё находясь под впечатлением от внезапного поворота дела, подошёл ко мне ближе и произнёс, стараясь говорить так, чтобы аптекарь не уловил смысла сказанного:

— Полагаю, следует начать обыск аптеки, Сергей Иванович?

Я покачал головой.

— Думаю, спешить не стоит.

Ревизор посмотрел на меня с лёгким удивлением. Я сделал несколько шагов вперёд-назад по лавке, будто просто осматривая помещение. Шкафы, полки, ящики — всё это было бы уж слишком очевидно. Слишком правильно и ожидаемо для любой проверки.

И потому искать там просто не имело смысла. Так мы потратим время и дадим аптекарю повод торжествовать.

Я остановился у прилавка, где половицы выглядели чуть темнее остальных. Покачался с пятки на носок в своих старых сапогах. С виду разницы почти не было, но привычка замечать мелочи давно уже работала быстрее мыслей. Одна доска лежала ровнее других и почти не скрипела под сапогом.

Я ещё раз слегка переступил с ноги на ногу, будто в танце притопывал. Пол отозвался глухо, словно под ним оставалось пустое пространство.

— Алексей Михайлович, — сказал я, не оборачиваясь. — Полагаю, у нас появилось основание.

Он подошёл ближе, и я почувствовал, как его взгляд остановился на тех же досках.

— Вы полагаете?..

Я не ответил, только наклонился и провёл пальцами вдоль щели между половицами. Доска поддалась почти сразу, будто её поднимали уже не раз.

Под ней лежала тонкая тетрадь в серой обложке, предусмотрительно завернутая в кусок плотной бумаги, чтобы не отсырела.

Я вынул её и расправил обёртку. Ревизор медленно выдохнул. Теперь уездная схема лежала у нас в руках.

Бумага была исписана тем же почерком, что и официальная книга, однако записи здесь были куда живее и короче: «продано», «выдано», «в долг», «по просьбе». Рядом стояли суммы, даты и адреса. Мне даже не нужно было класть их рядом, чтобы понять, что они совпадают с сзаписями Татищева.

Рядом с тетрадью лежала пачка приходных накладных и упаковочных листов от поставщика, аккуратно сложенных в отдельную стопку. Я поднял все бумаги и разложил на аптечном прилавке в одну линию: официальная книга показывала ноль, вторая тетрадь показывала движение, накладные подтверждали приход.

И уж после того повернулся к ошарашенному аптекарю.

— Откройте ящики и достаньте остатки по факту. Будем считать при свидетелях. Ампулы, порошки, пакетики, склянки — всё до последней штуки.

Городовые, насупившись, молча наблюдали, ревизор стоял рядом, а аптекарь, понурившись, начал открывать ящики один за другим, доставая содержимое на свет. Все его речи иссякли — он не произнёс более ни слова.