— Тогда хоро…

И «господин» не договорил.

Последовал глухой, тяжёлый звук, будто на пол рухнуло что-то массивное. Ну или кто-то. На секунду повисла тишина — тяжёлая, как задержанный вдох.

А сквозь мутную пелену перед моим взором наконец-то начали проступать силуэты.

Глава 2

Тяжёлый дубовый стол. Широкие лавки. Полуголые фигуры, едва прикрытые полотенцами. На головах банные колпаки, а на коже прилипшие листья веника.

Всё, что было ниже уровня лавок, оставалось в мутной каше, будто взгляд упорно не хотел туда опускаться. Свет из небольшого окна бил сбоку, резал по зрачкам, заставляя щуриться. Запах пара, трав и перегретых тел висел в воздухе плотным слоем.

Массивный стол был заставлен тяжёлыми блюдами и пузатыми штофами, а посреди стоял самовар, ближе к одному из сидящих — судя по всему, старшему.

На спинке лавки висел чиновничий мундир с потемневшими пуговицами, рядом — фуражка и мокрый от пара воротничок. Но стол занят был не только яствами да графинчиками, в одном углу лежали сургуч, печать с гербом и песочница для подсушивания чернил. Чернильница была тяжёлая, стеклянная, а перья — настоящие, гусиные, со срезанным остриём.

И всё это — вещи, которые не берут в баню случайно. Это была явно не попойка «между делом»…

Но куда важнее было другое.

Я сидел не во главе стола и даже не сбоку. Я сидел чуть в стороне, на маленькой скамеечке у стены. И в этот момент окончательно стало ясно: говорили не обо мне. Алексей Михайлович здесь был не я, а какой-то в стельку пьяный мужик.

Меня это не напрягло — сначала. Напряжение пришло следом, когда стало ясно, что здесь все слишком правдоподобно для «сна». Запахи, блики, звуки. Если это реальность — значит, паника бесполезна. Остаётся только принять правила и действовать.

Похоже, я был не участником разговора, а… хрен его даже знает, кем. Да и эта мысль потерялась на задворках сознания, когда я увидел собственные руки. Тонкие пальцы без пятен, бугорков и морщин… твою мать, руки-то не мои!

Один из сидящих вдруг приподнялся, не вставая полностью.

— Ему, кажется, дурно сделалось, — заметил этот некто без особого участия.

— Полно тебе, — отозвались почти сразу. — Перебрал, вот и всё. Сейчас отлежится чутка. Алексей Михалыч, вы там в порядке?

Мужчина приподнялся ещё на пол-ладони, глянул на лежащего сверху вниз и уже другим тоном добавил:

— Ну что, господин ревизор… отдышитесь-с — и подпись поставим. Дело-то готовое-с. Бумаги-то приготовлены-с, к чему ж тянуть?

Я, наконец, смог всмотреться. Этот, похоже, был из тех, у кого власть не в звании, а в привычке — говорить так, будто возражений и в природе-то не существует. Лицо гладкое, ухоженное, голос ленивый, но в этом ленивом тоне чувствовалась уверенность и привычка решать чужие судьбы.

И в этот же миг по краю зрения вспыхнули сухие строки — не на бревенчатой стене, а будто прямо в голове, поверх пара и чужих голосов. Я рефлекторно моргнул, затем ещё раз, резко, до боли в веках, проверяя, не привиделось ли после дыма и похмельной мути.

Строки вспыхнули, только когда я уцепился взглядом за человека и намеренно удержал его в фокусе. На долю секунды мир вокруг будто приглушило: голоса стали ватными, движения — смазанными.

Строки не исчезли, сколько я ни мотал головой и себя ни щипал, и от этого стало по-настоящему не по себе.

[СУБЪЕКТ]

Голощапов Ефим Александрович. Городской голова.

Характеристика: осторожный.

Ожидания: польза 60 / вред 40

Вот так новости. Галлюцинации так себя не ведут. Это было похоже… на что? На моего помощника в часах. На инструмент, который включили без моего согласия. И теперь он будто бы давал мне подсказку. Но кто же здесь осторожный? По мне, осторожностью тут даже и не пахло…

Следом из-за стола поднялся худощавый мужчина в полотенце, аккуратно обошёл свой кожаный саквояж, поставленный в ногах, но рядом, под рукой. В его глазах было глухое раздражение — и одновременно та самая осторожность.

[СУБЪЕКТ]

Татищев Иван Сергеевич. Доктор городской больницы.

Характеристика: трус.

Ожидания: польза 80 / вред 20

Подсказка вновь всплыла сама собою после того, как я вгляделся в этого человека пристальнее. Когда строки вспыхнули второй раз, виски резануло так, будто у меня снова стиснуло сердце. Я вдохнул — и понял, что тело будто протестует. Вот она, похоже, цена… хочешь видеть всех насквозь — плати собой.

Значит, подсказка включается не сама. Её надо брать, и платить за нее…

Этот Татищев тем временем даже не наклонился к лежащему — только бросил взгляд.

— Это не просто перепой, — сказал он холодно. — Припадок у него. Судорожье. Кровь к голове прилила. Хинин надобен. Немедля.

— Хинин? — переспросил Ефим Александрович с усмешкой. — Полно вам, Иван Сергеевич. Делом бы занялись, а не речами.

— В бумагах он есть, — продолжил доктор.

— Не вам тут порядок заводить, — огрызнулся Ефим Александрович.

— Я своё сказал, господа, — сухо отрезал Татищев. — А дальше — как вам будет угодно.

Я внутренне не согласился с «выводом», только недавно всплывшим перед глазами. Татищев единственный здесь говорил правду вслух. Доктор понимал, что прав, но ещё лучше понимал, кому здесь позволено быть правым вслух. Трус? Ой ли.

Я только теперь увидел того, о ком шла речь. Мужик лежал на полу, у края стола, явно потеряв контроль над собственным телом. Крупный, тучный, с налившимся, покрасневшим лицом, он дышал неровно, с хрипом, будто воздух с трудом проходил сквозь сжатое горло.

Одна рука у него при падении была подвернута под корпус, другая — беспомощно вытянута, пальцы подрагивали. Я присмотрелся.

[СУБЪЕКТ]

Лютов Алексей Михайлович. Ревизор.

Характеристика: решительный.

Ожидания: польза 50 / вред 50

Я посмотрел на его беспомощное тело.

Если это — решительность, то я чего-то не понимаю. «Карточки» не описывали то, что я вижу. Они как будто ставили метку заранее. Значит, они показывали не характер человека, а что-то другое…

Время от времени по телу Алексея Михайловича проходила судорога — короткая, но отчётливая. И да, доктор был прав — это был не пьяный угар. Это был приступ. И самое отвратительное было даже не в самом приступе. Никто ведь не бросился к лежащему и даже не попытался привести его в чувство.

— Братец, живой там? — ко мне повернулся тот самый Ефим Александрович. — Ты ж на ногах ещё? Очухался?

Я поднял голову.

— Сбегай-ка за фельдшером… или хоть воды принеси барину. Видишь, худо. Писаришка ревизорский, вставай, кому говорю. Дело ещё не кончено. Воды принеси — и обратно, к столу.

Писаришка. Вот как. Значит, моё место — рядом с актами… и под сапогом у этих «господ».

— Можно еще компресс холодный, — добавил кто-то из-за стола. — На грудь ему. Вон, парная рядом.

— Не поможет, — тихо сказал лекарь, даже не поднимая глаз.

— Поможет! — отрезал Ефим, явно желая избавиться от меня — Только побыстрее, шевелись, ей-богу!

Один из чиновников уже держал в руках папку с бумагами. Плотную, аккуратную, со вшитыми тесемками. Он нетерпеливо перебирал листы, словно опасался лишь одного — потерять время.

Другой оглядывался на дверь, третий — на меня, оценивающе, как на помеху, которую забыли заранее смести с дороги.

— Если не сейчас — завтра он очнётся и начнёт задавать вопросы. А нам это надо? — быстро и почти неслышно сказал один из них, наклоняясь к Ефиму.

— Вот именно-с, — торопливо поддакнул кто-то.

— Быть по-вашему, — сказал один из них, не глядя на лежащего. — Может, тянуть не будем, господа? Человек утомился, перетрудился… А бумаги-то готовы. Вы же слышали, что он сказал: хорошо?