Я молчал с минуту, переваривая это все внутри себя.

— Именно для того, чтобы этого не было, — наконец, заговорил я, — господин ревизор и прибыл в уезд. Я предлагаю вам помощь, Анастасия. Но если мы действительно начнём ворошить это осиное гнездо, мне понадобится ваше живое содействие.

Глава 17

Я разложил перед Настей то, что уже представлял себе довольно ясно.

— Любая проверка, госпожа Филиппова, — начал я, — начинается с малого. Потому что малое, когда его правильно зацепить, начинает тянуть за собой всё остальное. Это цепная реакция, — продолжал я. — Сначала вскрывается одна мелкая несостыковка, затем вторая, потом третья. И в какой-то момент вся система начинает разваливаться сама, от тяжести собственного веса.

Для наглядности я привел Насте пример.

— Это как у хирурга — он ведь не рвёт ткань, а аккуратно вскрывает гнойник. Ну а дальше организм либо очищается, либо погибает.

Девчонка слушала внимательно, не отводя взгляда.

— И что же здесь… — она запнулась, подбирая слово, — что здесь является таким гнойником?

— Хинин, — уверенно ответил я. — Именно он.

Настя нахмурилась, явно не сразу понимая, почему.

— Он — идеальная точка входа, — объяснил я. — Его нельзя «нарисовать» без последствий. Если он есть по бумагам, но его нет на деле — кто-то страдает или умирает без должной медицинской помощи. И тогда ложь становится физической, а не только пробелом на бумаге. А значит, — я коротко пожал плечами, — ложь становится доказуемой.

— Как вы рассуждаете интересно, — не удержалась девчонка.

Я улыбнулся кончиками губ.

— Чтобы этот маховик начал раскручиваться, мне нужно, чтобы вы назвали всё, что вам известно о хинине. О работе аптекаря и о докторе Татищеве.

Настя торопливо облизала губы. Я прекрасно видел, как в ней борются страх и решимость. Девчонка была запугана, это было очевидно, но при этом я буквально ощущал её упрямство. Настя слишком долго тянула всё одна и всё-таки не сломалась, и единый намёк на то, что от вороха её проблем можно ещё спастись, девчонку буквально окрылял.

— Вы можете рассказать, — обозначил я. — А можете отказаться. Если вы решите не помогать, я сдержу слово и забуду всё, что услышал здесь. Вы больше никогда меня не увидите.

Настя долго смотрела в чашку с чаем, почти не тронутым и уже остывшим.

— Хорошо, — прошептала она. — Я скажу.

И начала говорить сразу же, уже без остановок, будто боялась, что если сейчас замолчит, то больше никогда не решится заговорить снова.

— Хинин, сколько я знаю, привозят нерегулярно. Иногда партия есть, иногда её «не было вовсе». Но я точно знаю, что в те дни, когда он якобы отсутствует, аптекарь всё равно выдаёт его… не всем. Только тем, кому велено.

— Кем же велено? — уточнил я.

— Богдан Ильич сам говорил, — ответила Настя. — «Велено сверху». Иногда называл фамилию Голощапова, но чаще просто называл это: «не по моей воле». А ещё… несколько раз я видела, как ему приносили записки. Небольшие, без подписи. Он их читал, а потом сразу прятал. Там ведь не только по хинину… И ещё, — добавила девчонка, сглотнув. — Вторая книга, где ведется настоящий учет… её не держат всё время в аптеке…

Она затрясла головой, нервничая. Пальцы задрожали, вцепились накрепко в юбку, будто бы по собственной воле

— Продолжайте же, — мягко попросил я.

— Её… забирают раз в неделю. Всегда в один и тот же день. Сегодня-то, Сергей Иванович, как раз этот день…

Я слушал внимательно, а в голове уже шёл расчёт. Картина складывалась неровная, но именно этим и опасная.

И во всем этом из уклада выбивалась одна фигура на шахматной доске. Доктор Татищев.

Выходило, что Татищев по какой-то причине сознательно шёл поперёк распоряжений Голощапова. Самое простое объяснение — жадность, но это я отбросил почти сразу. Жадность, безусловно, удобна, она всё объясняет… но в данном случае не годилась.

Татищев не зарабатывал на этом всерьёз, девчонка ведь денег ему не платила, лекарства брала в долг. Да и объём был явно не тот, ради которого стоило бы подставляться под удар начальства. Что это, склянка, две? Доктор бы не стал рисковать всем ради нескольких серебряных рублей, особенно понимая, чем заканчиваются подобные игры.

В его приверженность идеалам призвания я не верил тем более. Клятва Гиппократа в этих местах чаще служила украшением речи, чем реальным фактором для решений.

— Скажите, госпожа Филиппова, — прямо спросил я, — а вы понимаете, зачем Татищев идёт против прямого распоряжения?

— Он однажды сказал мне… — проговорила Анастасия. — Сказал, что если перестанет делать «как велено», его самого сделают виновным и объявят причиной всех недостач. Мол, доктор необразован, плохо вёл учёт, неправильно списывал и вовсе халатно относился к службе.

Я внимательно слушал. Выходит, были те, кто мог сказать, «как велено», в обход или даже вразрез того же «велено» от городского головы. Занимательно… понять бы еще — кто были эти «те»?

— Ещё он однажды обмолвился, что уж единожды пытался отказаться. И после этого к нему пришли да сказали, что если он хочет и дальше лечить, а не «объясняться», то должен делать выбор сам. Или он иногда помогает тем, кого велено не лечить, и молчит, или же его утопят в бумагах так, что он не выплывет, — старательно, явно стараясь вспомнить всё едва ли не дословно, поведала девчонка.

Ну и коленкор. Все указывало на присутствие в уездном городе системы взаимного шантажа, где каждый держал другого на коротком поводке.

— Вот, собственно, и всё, что я знаю, — призналась Анастасия. — И теперь вы, наверное, понимаете, что вряд ли сможете мне помочь. Здесь всё завязано своей ниточкой, и все ниточки натянуты так, что одного человека, если он решит действовать, просто раздавят.

Я посмотрел на неё с твёрдостью и одновременно теплотой, почти по-отечески.

— А вот тут вы ошибаетесь. Как раз теперь помочь можно. Но не разговорами и не просьбами.

Настя настороженно покосилась на меня.

— Как я вам уже говорил, госпожа Филиппова, я рассчитываю на ваще деятельное участие. Нам, это мне и господину ревизору, нужен второй журнал аптекаря, тот, тайный, с неофициальной бухгалтерией, — пояснил я. — Пока она существует — у нас есть рычаг. И если вы решитесь помочь мне его раздобыть, у нас появится шанс сломать как раз не одного человека, а всю эту схему сразу.

Я говорил с невозмутимым видом, хотя прекрасно понимал, что прошу о вещи куда более опасной, чем Анастасия сейчас осознавала.

При этом я не стал вдаваться в детали, потому что сам их ещё не выстроил до конца. Но я ясно видел контур. Вломиться туда силой? Можно, но тогда велик риск получить пепел вместо бумаги. Нет, тут следовало действовать тоньше.

Анастасия меж тем была человеком, которого аптекарь знал, к которому привык и при этом не считал угрозой.

— Я уже не боюсь за себя, — сказала она вдруг. — Я боюсь другого. Если я вам помогу… брату станет хуже.

И вот теперь Настя заплакала, почти что зарыдала, не сумев сдержать слезы и больше не в силах прятать слабость. Слёзы потекли сами, потому что внутри у девчонки всё давно опустело.

— Я хочу помочь, — призналась она, — правда хочу. Но я так устала… Я боюсь, что если Голощапов узнает, что я помогаю ревизору, он меня просто сгноит. Не сразу, преступлений не будет, но мой дядя умеет ждать и делать так, чтобы всё выглядело законно.

Я молчал, понимая, что сейчас Настя, по сути, едва держит последние рубежи.

— Я знаю, — продолжила девчонка, с трудом переводя дыхание, — что в город приехал цирк. Те самые люди, с которыми раньше работал брат. Я очень хотела бы с ними увидеться… они ведь люди не плохие, совестливые, ещё тогда обещали помочь. Передать денег, еды, может быть, даже лекарство. Но я боюсь туда ехать. Боюсь даже показаться в городе лишний раз, чтобы никто не подумал, что я что-то замышляю. Я даже этого себе не позволяю, потому что если он узнает… брату станет хуже. А этого я не переживу.