Когда я закончил, прошло, наверное, минут двадцать. Я воткнул топор в колоду, стряхнул с ладоней щепу и снова обернулся к ней.

— Полагаю, — продолжил я, — что в ваших же интересах рассказать всё, что вы знаете об этом деле. Ведь не просто же так вы ходили к аптекарю и, смею сказать, упрашивали его

Анастасия не ответила сразу, только кивнула, едва заметно, стеснённо. Её взгляд скользнул по аккуратно сложенным дровам, потом вернулся ко мне. В ее глазах почти исчезла прежняя настороженность и появилась только усталость и осторожная благодарность.

— Спасибо вам… — шепнула Настя. — За помощь. За подарок ваш, — я было мотнул головой, мол, я тут не за благодарностями, но она продолжила: — и теперь за дрова. Для меня это и вправду мучение, одной-то, а братец… — она осеклась.

Филиппова замерла, словно испугавшись собственной откровенности, и на секунду задумалась, собираясь с мыслями.

— А что до вашего предложения… — она снова запнулась, сжала пальцы, потом решительно выдохнула. — Давайте зайдём в дом. Если у вас, конечно, есть время. Выпьем чаю и поговорим там.

Мы вошли в дом, дверь закрылась с усталым скрежетом, как будто и она давно привыкла открываться и закрываться без всякой надежды на починку. Внутри было сумрачно, пахло сыростью, старым деревом и чуть подгоревшей золой.

Дом рассказывал всё ту же повесть о том, что явно знавал другие времена: потолочные балки потемнели от лет и копоти, в углах тянулась паутина, а половые доски местами просели так, что при каждом шаге отзывались тихим, но тревожным скрипом. Штукатурка на стенах местами отвалилась, обнажив дранку, а там, где когда-то висели образа, остались только более светлые пятна, как память о прежнем порядке. Сами образа наверняка уже были проданы…

Анастасия молча провела меня в кухню, и я по дороге всё оглядывался, отмечая про себя, как многое здесь держится на одном лишь честном слове.

Кухня была самой тёплой и, видно, самой обжитой частью дома. У стены стояла русская печь, старая, с потрескавшимся устьем. На чугунной заслонке висела тряпка, пропитанная копотью. Рядом стоял деревянный стол, выскобленный до белизны, но с глубокими зарубками от ножа. Подле стола имелась пара табуретов, разномастных, явно собранных не в одно время. Окно было затянуто мутным стеклом, в раме проглядывались щели, забитые паклей.

— Проходите, — негромко сказала Настя.

Девчонка тут же засуетилась, будто тишина её тяготила. Она поставила на лавку медный самовар, потёртый, с вмятинами, но чистый. Начала возиться с лучиной и углями.

Пока она хлопотала, я заметил, что под печной трубой капает: тонкая струйка воды медленно стекала по стене и собиралась в жестяной миске на полу. Видно было, что дымоход где-то дал течь, и при каждом дожде или оттепели вода находила сюда дорогу.

— Опять течёт, — с досадой сказала она, заметив мой взгляд. — Как ни замазывай, всё равно… Я уж и глиной пробовала, и тряпьём, да всё без толку.

Я не стал ничего говорить, просто снял с гвоздя старую кочергу, подтащил к печи лавку и, осмотрев трещину, подбил отставший кирпич, утрамбовал глину, которую нашёл тут же, в корыте. В оконцовке подпер место обломком доски. Работа была грубая, временная, но главное, что капли вскоре перестали срываться вниз.

— Чай готов, — сказала Настя, оборачиваясь, и только тут увидела, что я делаю.

Она остановилась, будто не веря глазам, и вдруг залилась краской, от шеи до самых ушей.

— Господи… да что же это… Мне и отблагодарить-то вас нечем…

— Не нужно ничего, — заверил я, слезая с лавки. — Я не за этим сюда пришёл.

Мы сели за стол. Настя поставила между нами самовар, разлила чай в простые чашки с потускневшим синим узором. Заботливо выложила на блюдце несколько баранок и кусок чёрного хлеба.

Посуды было немного, но вся она была чистой, аккуратно расставленной. Порядок здесь явно был не просто затверженной привычкой. Это был тот последний островок стабильности, за который крепко держались.

— Простите, что принимаю вас в таком виде, — смущенно сказала девчонка, присаживаясь напротив и то и дело поглядывая по сторонам, словно извиняясь за каждую трещину. — Тут всё на мне… дом, брат, хозяйство… — она осеклась и вздохнула. — Не так мы жили раньше.

— Мне ничто не в тягость, — заверил я Настю. — Поверьте, я видел куда худшие места.

Девчонка горько улыбнулась и сделала глоток чая, но всё-таки руки у неё заметно дрожали от усталости и волнения. Я дал ей несколько мгновений, а потом осторожно вернул разговор к тому, ради чего пришёл.

— Анастасия, давайте всё-таки вернёмся к вопросу хинина.

Настя не ответила сразу. Долго смотрела в чашку, потом на самовар. Наконец, она подняла глаза, и в них блестели слезы, готовые вот-вот сорваться.

— Нет, — прошептала Настя. — Вам лучше уйти. Я… благодарна за ту помощь, что вы оказали, но больше никакая мне не нужна. У господина ревизора, верно, есть дела куда важнее, чем мои беды.

Настя сидела напротив, сжав ладонями горячую чашку, всё напряженная, как струна. Я видел, что она уже сказала себе «нет» и теперь держится за это слово из последних сил, потому что другого выхода у неё просто не было.

— Безусловно, я могу уйти хоть сейчас, — невозмутимо заверил я, словно речь шла о пустяке. — Могу встать, поблагодарить вас за чай и выйти за дверь. Только вот ваш брат всё ещё нездоров, так? И в следующий раз может случиться, что вы просто не сумеете достать для него лекарство.

Девчонка вздрогнула, резко, всем телом, и на мгновение опустила глаза. Она слишком хорошо понимала, что я всё это говорю не ради красного словца. Не пугаю, а просто обрисовываю то, что оне просто может произойти — что случится рано или поздно, если ничего не изменить.

Я выждал пару секунд и продолжил, не отступая.

— И кроме того, мне известно, что у вас есть определённые сложности с городским главой, — обозначил я свою осведомленность, наблюдая за её лицом. — Я понимаю, что сама по себе ваша история может и не входить в прямую компетенцию Алексея Михайловича. Но бывает так, что люди помогают друг другу не из жалости, а, скажем так, по разумному расчёту. Вы поможете ревизору решить те задачи, ради которых он сюда прибыл, а он, в свою очередь, поспособствует вам с вашими. Теми, что для вас сейчас жизненно важны.

Настя молчала долго. Так долго, что я уже решил, что переборщил. И даже закаралась мысль, что если б я не подарил тогда ей ту склянку с хинином, теперь она была б сговорчивее. Впрочем, я тут же прогнал её прочь, и в ту самую секунду девчонка спохватилась и, будто спасаясь от собственных вопросов и страхов, протянула руку к самовару.

— Вам ещё чаю? — спросила Настя, слишком поспешно. — Он ещё горячий. И… — она кивнула на блюдце, — сушки возьмите, если хотите.

— Благодарю, — ответил я и позволил ей налить мне ещё.

Управившись, Настя снова села, обхватив чашку, и только тогда, тяжело вздохнув, заговорила шёпотом.

— Я не знаю, что именно вам известно, — сказала Анастасия, — но всё это… не совсем так, как может показаться со стороны.

Она замолчала, поерзала на жестком старом табурете, потом добавила ещё тише:

— Только вы должны понимать… за такие разговоры сюда уже приходили. И не раз.

Я поднял взгляд и вскинул бровь.

— Кто? — спросил я.

— Не городовые, — ответила Настя, зажевав губу. — Люди без формы. А после них… — она сглотнула, — после них всегда кто-нибудь из управы появлялся.

— И после этого вам вежливо напоминали, — уточнил я, — что молчание полезнее для здоровья?

Настя поспешно кивнула. Я же отставил чашку в сторону и сложил руки на столешнице, чуть поддавшись вперед.

— Тогда, Анастасия, молчать вам уже поздно.

Я не стал торопить девчонку и навязывать ход разговора, понимая, что сейчас для неё важнее не мои вопросы, а чувство, что она сама управляет тем, что будет сказано. Поэтому я наклонился еще чуть ближе.

— Так, может быть, вы мне всё-таки расскажете, как дела обстоят на самом деле? — спросил я мягко. — Даю вам слово: если пойму, что помочь вам не в силах, то я просто забуду всё, что вы сейчас скажете, и вы больше никогда меня не увидите.