Я решил, что лучше всего дорогу будет знать извозчик. Эти люди мотались по городу без конца и держали в голове такую карту местности, какую ни один чиновник не составит. Я огляделся и заметил у ворот дрожки: лошадёнка стояла, понурив голову, а извозчик в сером картузе поправлял упряжь.

Я уже собирался подойти к нему, когда заметил у ближайшего угла занятную сцену. У городской стены, где обычно вывешивали объявления, стоял мужчина с молотком и прибивал новый плакат. Делал он это аккуратно, ровно, стараясь попасть в старые дырочки, чтобы доску не расколоть. Сам щит был обит тонкими досками и весь испещрён следами прежних объявлений. На нем висели клочками обрывки старых бумаг.

Новый плакат был ярче остальных. Сверху крупно было написано: «Цирк прибыл!» Ниже — изображение лошади на дыбах, рядом мужчина в трико с поднятой рукой, и подпись про «дивные упражнения», «акробатов» и «диковинные номера». Внизу мелким шрифтом — «представления ежедневно», «билеты в кассе», и цена, которую нарочно вывели пожирнее, чтобы никто не пропустил.

Плакат почти сразу привлёк к себе прохожих. Люди замедляли шаг, некоторые останавливались. Я краем уха невольно уловил разговор двух мужиков, остановившихся у щита.

— Чудно, — сказал один негромко. — Цирк-то к нам заявился. А уж сколько лет не ездят.

— А то сам не знаешь почему, — отозвался второй. — Голова цирк на дух не переносит. Никто сюда и не суётся, потому что он за разрешение такие деньги ломит, что ни один артист не вывезет. Козел, прости господи, что ска…

Вдруг оба мужика замолчали, потому что чуть поодаль, у забора, появился городовой. Встал так, будто отдыхает: опершись плечом о доски, руки сложены, взгляд рассеянный.

У меня же мелькнула мысль — почему же Голощапову не по нутру цирк? Почему он его душит? Цирк — это люди, шум, это приезжие, разговоры. А разговоры, как видно, здесь не приветствуются… но почему же теперь разрешение выдано?

Я перевел взгляд на извозчика. Лошадь переступала с ноги на ногу, фыркая, а сам он поглядывал по сторонам, выискивая пассажира.

Я направился прямо к нему.

— Подвезёте? — спросил я, останавливаясь у дрожек.

— А почему бы и не повезти, — ответил он охотно. — Свободен я. Куда ехать-то надо, сударь?

Я назвал адрес — тот самый, что мог принадлежать Анастасии. И сразу заметил, как у извозчика дрогнули брови. Он будто бы смутился, оглянулся назад, быстрым движением.

— Туда-а… — протянул он, помедлив.

Мужик снова огляделся, теперь спокойнее, но первое движение уже выдало его с головой. Адрес был ему знаком, и явно не просто как точка на карте.

— Так что, поедем? — спросил я.

— А вы адресом не ошиблись? — переспросил мужик. — Давненько я уже туда никого не возил. Ехать далековато будет. Поместье это… у чёрта на куличках.

— И сколько до туда добираться? — уточнил я.

— Думаю, за час управимся, — ответил он, потянув вожжи и тут же отпуская их. — Но сами понимаете, сударь, поездочка эта вам обойдётся отнюдь не дёшево… — он тут же и назвал цену: — Два рубля.

Я уже было открыл рот, чтобы начать торг по старой привычке, но извозчик тут же поднял руку, останавливая меня.

— А уж никто другой вас туда не повезёт, — буднично заверил мужик. — Хотите — можете проверить, конечно, но я вам зуб даю, что желающих не найдется.

Я мгновенно прикинул время. Проверять искать другого извозчика было некогда, если уж дорога такая дальняя.

— Хорошо, два рубля, — согласился я. — Но давай так: если действительно за час довезёшь, то цена остаётся. Если же нет — минус двадцать копеек.

Мужик усмехнулся.

— Садитесь, — ответил он.

Я устроился в повозке, и мы тронулись. Сначала дорога была ещё терпима: укатанная, с колеёй, знакомой любому уездному извозчику. Дома, правда, постепенно редели, частые заборы сменялись пустырями, потом огородами, и вскоре мы выехали за пределы уезда. Там начиналось то, что дорогой можно было называть лишь по привычке.

Колёса стали то и дело подпрыгивать на кочках, повозку трясло так, что приходилось держаться за борт, лошадь шла тяжело, осторожно переставляя ноги. Глина здесь была размята, местами колея уходила в сторону, местами её просто не было, и извозчик выбирал путь на глаз, ориентируясь по редким приметам.

Так вот почему он запросил такую цену. Здесь действительно ехать было тяжело, только гляди, а то вовсе бричку потеряешь. Такая дорога отсекает случайных людей лучше любого караула. И если кто-то живёт там, куда мы направлялись, значит, он либо сам очень хочет быть подальше от всех, либо же его туда оттеснили намеренно.

Когда самый тяжёлый участок дороги остался позади и колёса перестали так зло бить по кочкам, едва ли не выкидывая меня через борт, извозчик немного ослабил вожжи и, словно между делом, заговорил:

— Сударь… а ежели не секрет, чего вы туда ехать собрались? До кого вам дело?

Я не сразу ответил, глядя на дорогу перед нами — мы прошли низину, и грязь уже сменялась сухой, пыльной колеёй. Просить его хоть чуть притормозить на кочках было бы нечестно, он бы счёл меня за скрягу, но теперь надо было отдышаться после этакой езды.

— Надобность такая возникла, — сказал я, наконец. — Дела.

Мужик кивнул, будто и не ждал более обстоятельного ответа. Некоторое время мы ехали молча, слышно было только фырканье лошади да скрип оглобель. Потом он снова подал голос, уже осторожнее, словно прощупывая почву.

— Вы, как я понимаю, не местный… А то, если бы не ваш молодой возраст, я бы подумал, что вы сослуживец покойного господина Филиппова. Под его началом, можа, состояли.

Я пожал плечами, не подтверждая и не отрицая.

— А кто такой господин Филиппов? — уточнил я, делая вид, будто имя мне ни о чём не говорит.

Частично оно так и было.

Извозчик оживился и заговорил, со смаком, распевно.

— Серьёзный человек был, — вздохнул он. — Оченно даже. Городской голова, пока на его место Голощапова не посадили. При нём порядок был, и не бумажный, как сейчас, а настоящий. Купцы знали меру, а чиновники своё место. Всех господин Филиппов в железном кулаке держал…

Мужик горько вздохнул, тронул вожжи и добавил так тихо, что я едва расслышал:

— А сейчас… сейчас от господина Филиппова только дочурка да сыночек остались. Да и про тех почти все забыли. Эх, жили при нём — не тужили… хорошие времена были.

Мужик замолчал, но по интонации было ясно, что он хотел сказать больше. «Не то что сейчас» — это висело в воздухе, но он всё же не решился произнести это вслух.

— А почему же все забыли? — спросил я. — Если их отец столько хорошего сделал?

Извозчик не ответил сразу, видно, взвешивал, стоит ли продолжать.

Потом дорога снова пошла неровная, колёса начали срываться в колею, повозку затрясло так, что слова приходилось проглатывать, чтобы не откусить себе язык ненароком. Извозчик замолчал и только и смотрел на вожжи, осторожно ведя лошадь, чтобы та не оступилась и чтобы не повредить оси. Я видел, как он то и дело косится на переднее колесо, ловя каждый удар.

Меня же в этот момент поймала другая мысль, назойливая и неприятная. Интересно, как же Анастасия добирается из своего поместья в уезд по такой дороге. Пешком? Или в чужой повозке?

Когда тряска ослабла и колея снова стала терпимой, извозчик, наконец, продолжил, подхватив с того же места.

— Так вот почему о них забыли… тут никакой тайны нет. Потому что они Голощапову родня. Племянники.

Я напрягся, но виду не подал.

— Он им дядька, — уточнил извозчик. — По отцу. Анастасия и брат Петька — Филипповы, да только это им больше во вред, чем в пользу.

Вон оно как! Я поразмыслил. Если она племянница городского головы, то это уже не «бедная сирота» и не забытая всеми дочь прежнего начальника. Это… заложница родства. Любое слово, любой шаг в ее отношении — всё можно списать на «семейное дело». Воспитание, нравы…

Правда, в голове не складывалось — отчего при столь близком родстве у Голощапова и Филиппова разные фамилии?