Это оказался расчётный лист. Некая сводная ведомость — сухая рабочая бумага с цифрами, пометками на полях и подчёркнутыми строками. По нему было видно, что часть хинина действительно приходила, но не вся отражалась в официальных журналах. Между графами прихода и учёта зиял разрыв — «левый» остаток, который нигде далее не фигурировал.

— Хм… — произнёс Алексей Михайлович, вчитываясь. — Признаться, я не сразу понял, для чего именно вы так… просили у него этот документ.

— Татищев говорил, что не знает, кому аптекарь отдаёт хинин, — продолжил я, указывая на строки. — Но ведь у аптекаря есть вторая книга. Спрятанная.

Алексей Михайлович поднял на меня взгляд — сосредоточенный, собранный.

— Значит, — сказал он, — первой нашей незапланированной ревизией будет визит в аптеку.

— Именно, — кивнул я. — Потому что раз в ход пошли такие вот огарки, как вам сегодня подарили, то вполне может быть, что вскоре все спрятанные книги «случайно» пропадут.

Ревизор молчал секунду, затем коротко кивнул.

— Тогда не будем терять времени, — сказал он.

Глава 15

Первым делом я задумался о том, как в аптеку входить. Это было важнее любых бумаг. Если аптекарь почувствует ревизию — не проверку даже, а сам её след в наших манерах, то вторая книга исчезнет в печи за пять минут. Нам нужна была внезапность, причём такая, чтобы аптекарь если и понял опасность, то слишком поздно.

И ещё одно не давало покоя. Хинин — это не просто товар или очередная строка в ведомости. Это тела несчастных больных, не имеющих нужных связей и тугого кошелька… Сегодня мы не успеем, и уже завтра в бумагах будет значиться «всё благополучно», а по дворам пойдёт похоронный звон.

Я озвучил это Алексею Михайловичу без нажима, как рабочую констатацию, а не как угрозу.

— Если вы зайдёте туда, как ревизор, — объяснил я, — книги не будет уже через несколько минут. А без нее мы останемся лишь с догадками. Поэтому, Алексей Михайлович, наносить визит нужно без шума.

— Дельно, Сергей Иванович, — подтвердил ревизор.

Я продолжил разворачивать мысль дальше.

— Значит, прежде чем идти в аптеку, нужно понять, с кем именно мы имеем дело. А в идеале надобно узнать о слабых сторонах этого господина, чтобы вынудить его говорить правду и ничего, кроме правды.

— Как вы это себе видите, Сергей Иванович?

— Та барышня, — сухо сказал я, припоминая случайную встречу у аптеки. — Возможно, что у нее имеется больше информации, чем она сперва сказала.

— Вы тогда спросили, как её зовут, — заметил Алексей Михайлович.

— Именно, — подтвердил я. — Анастасия Филиппова. Не просто так спросил.

Я прикинул варианты. Можно было, конечно, подать официальный запрос, выяснить адрес, поднять списки жителей. Но это означало потерю времени и лишние движения, которые уж всяко не останутся незамеченными. А времени у нас как раз не было.

Зато было кое-что другое.

— Татищев ведь ходит по домам к больным, — сказал я. — К тем, например, кому нужен хинин. Значит, адрес этой девушки вполне мог попасть в его записи.

Я снова открыл тетрадь: там, помимо прочего, содержались имена, фамилии, адреса и даты визитов Татищева к больным. Визиты к больным были у него не бесплатные, и бухгалтерию он держал аккуратно, пусть и в таком виде.

Я начал листать, медленно, внимательно, не пропуская мелочей. В одном месте чернила были растёрты, будто строку уже пытались подпортить, но передумали. В другом — фамилия была зачёркнута и написана поверх, торопливо.

Я чувствовал, что где-то здесь есть нужное имя — живая нитка, за которую можно потянуть.

Когда мы дочитали бумаги Татищева до конца, Алексей Михайлович нахмурился.

— Я не вижу здесь её имени и фамилии, — сказал он после паузы. — Ни Анастасии… ни хоть какой-либо Филипповой…

Я ещё раз прошёлся взглядом по записям, уже не вчитываясь, а выискивая повторяющиеся следы, и почти сразу заметил то, что поначалу ускользало. В разных местах, на разных листах, одной и той же рукой была сделана одинаковая помета: «А. Ф.». Без пояснений. И всякий раз рядом стоял один и тот же адрес.

Я ткнул пером в одну из строк.

— Вот, — сказал я. — Смотрите.

Ревизор наклонился ближе. Рядом с инициалами шли короткие записи: «состояние: лихорадка», «хинин просит», а в графе оплаты — одно и то же: «не брала».

— Он её шифром записывает, — предположил Алексей Михайлович.

— Именно, — подтвердил я. — Причём…..

Я отложил тетрадь и на секунду задумался, собирая вывод в одно целое.

— Татищев скрывает её даже в своих личных записях, — заключил я.

Ревизор молчал, но я видел, что мою мысль Алексей Михайлович усвоил.

Мне стало окончательно стало ясно, что идти к Анастасии — единственно верная идея. Если Татищев её скрывает, значит, он не хочет, чтобы кто-то знал о его с ней общении. Выходит, именно этим нам и надо заняться.

— Я поеду к ней и поговорю, — сказал я, поднимаясь.

— Тогда я, пожалуй, поеду с вами, — сразу откликнулся Алексей Михайлович.

Я покачал головой.

— Не надо, Алексей Михайлович. Здесь нужна тишина. Как я уже говорил, следят именно за вами, а не за мной. У вас руки связаны, а мои покамест свободны.

Ревизор хотел что-то возразить, но я продолжил, не давая разговору свернуть в спор.

— Если за мной будет хвост, я его увижу и уведу. Если же следить начнут за вами — боюсь, что вас запрут в комнате «для безопасности», и ревизия закончится, не выйдя за порог. Это они умеют, как вы, голубчик, уже поняли.

Ревизор уставился на тетрадь Татищева и медленно кивнул.

— И есть ещё одно, — добавил я. — Эта девушка может просто не захотеть разговаривать с человеком вашего положения. А со мной разговор куда более вероятен. Мы уже знакомы, пусть и поверхностно.

Алексей Михайлович, наконец, вернул на меня взгляд. Я чувствовал, что ему теперь претило отпускать меня одного. Однако приведенные мной доводы сработали.

— В ваших словах определённо присутствует логика, Сергей Иванович, — сказал Алексей Михайлович после короткого колебания.

Не растягивая момент, я сразу перевёл разговор в рабочую плоскость, чтобы ревизор не успел передумать.

— Вы тогда пока что более внимательно изучите те отчёты, что предоставлены уездной управой, — сказал я. — Возможно, мы там кое-что не учли. Надо заново всё посмотреть и пересчитать.

На самом деле пересчитывать там уже было нечего: главное несоответствие мы поймали, и оно никуда бы не делось, хоть неделю на него смотри. Но мне было важно, чтобы Алексей Михайлович чувствовал себя не оставленным поджидать, а занятым делом.

— Дело говорите, — уверенно ответил ревизор и тут же сел за стол, положив перед собой докторскую тетрадь. — Сейчас я всё перепроверю.

Тетрадь все еще была открыта на листе с адресом девушки Насти, и я указал пальцем на строку.

— А где находится вот это место, вы случайно не знаете, Алексей Михайлович? — спросил я. — Вот этот двор… эта улица.

Он прищурился, пробежался взглядом по записи и покачал головой.

— Нет, к сожалению. Я здесь совсем не ориентируюсь. Географии здешней не знаю, — признался он с досадой. — Вам придётся уточнить на улице, у местных.

Я уже направлялся к двери, но остановился и повернулся к ревизору ещё раз, чтобы сказать главное.

— Если через четыре часа не вернусь, больше не ждите. Пишете распоряжение о немедленном осмотре аптечных книг.

Алексей Михайлович поднял голову и посмотрел на меня уже без тени мальчишеской живости, сухо и собранно.

— Понял, — коротко ответил он. — Сделаю.

Я вышел из комнаты, спустился по лестнице и оказался внизу, в общей части гостиницы. Выйдя на улицу, я сразу ощутил биение жизни уездного города, медленное, утреннее: вдоль дороги тянулись телеги с лошадьми да редкие прохожие в армяках.