Перо скользнуло по бумаге, и в тот же миг внутри возник короткий, холодный отклик, будто сухая канцелярская резолюция:

[Вероятность прямой связи — низкая.]

Я нахмурился, перечеркнул стрелку, оставив жирный след чернил. Ошибка… И эта штуковина показала это сразу.

Следом я сделал иначе. Провёл стрелку от «аптеки» и «врачебной части» к «расходам казны», а уже оттуда — к «управе». Схема стала сложнее, но логичнее.

И отклик изменился тотчас:

[Вероятность прямой связи — высокая.

Локальные подлоги — мост, лавка — влияние ограниченное.

Узлы распределения ресурсов — лекарства — влияние каскадное.

При вмешательстве в цепь медицинского снабжения вероятность вскрытия смежных фальсификаций — семьдесят два процента.]

Я замер, глядя на лист. Вот оно… безусловно, до собственно логики, скажем так, направления коррупционного движения, я дошел самостоятельно. И безусловно, я сам же дошел бы и до аналогичных выводов… Но время уже сейчас сэкономил, да и подробности, которые представил этот мой внутренний «аналитик»…пожалуй, в процентах я бы не вычислил. Но главное — всё же время.

Много времени.

Несколько секунд против многих часов, а может, даже и дней. Я не верил этой системе и пока что не собирался верить. Но почему не использовать её как калькулятор…

В этот момент я понял, что снова выпал из времени.

— С вами всё в порядке? — спросил Алексей Михайлович.

Я моргнул, и строки, которые ещё мгновение назад были почти осязаемы, начали растворяться, будто их и не было. Я увидел, что ревизор стоит совсем близко и смотрит на меня удивленно.

— Вы порою как будто не в себе, Сергей Иванович, — продолжил он, осторожно подбирая слова. — Как будто и здесь… и вас здесь одновременно нет. Вот точно так же с вами было, когда доктор приходил.

Я выпрямился, вдохнул глубже и перевёл взгляд на бумаги, давая себе секунду, чтобы вернуться полностью.

— Всё в порядке, — заверил я. — Просто задумался.

Но для себя я уже сделал пометку: нужно разобраться, как минимизировать эти проявления. Со стороны это и правда выглядит жутковато, и если я не научусь держаться внешне ровно, рано или поздно кто-нибудь обязательно решит, что у писаря при ревизоре тоже «не всё в порядке с рассудком», и ему требуется отдых от напряжённой работы. Неопределенно долгий.

Я снова крепко задумался, а потом выписал все, что запомнил из полученной аналитики, на бумагу. Понятно, что все это еще следовало перепроверить, у меня в голове до сих пор была свежа память об ошибочной рекомендации, связанной с городничим. Вот и проверим в самое ближайшее время, где здесь правда, а где додумки.

Я аккуратно сложил листы, убрал перо, затем жестом подозвал Алексея Михайловича ближе и указал ему на схему со стрелками.

— Проверка закончена, — пояснил я. — Теперь я понимаю, где бить.

Он внимательно посмотрел на бумаги, потом на меня. На лице у него мелькнуло такое выражение, будто картина теперь, наконец, сложилась.

В этот момент, словно техническая приписка, перед моими глазами всплыла ещё одна строка:

[Окно фиксации — 24 часа.

По прошествии времени вероятность упреждающего сокрытия данных повышается.]

Далее начался обратный отсчет, и строки растворились. Я не понял, откуда система это взяла и на чём основан расчёт, но смысл был предельно ясен. Если тянуть и дать местным чиновникам время опомниться, то моя нынешняя логика попросту перестанет работать.

Конкретные цифры, хоть и не вполне ясно, как обоснованные, надо сказать, бодрили.

Так что, не тратя времени даром, я ознакомил ревизора с результатами проверки. Указал ему на чиновничий отчет и места расхождения, дав этим противоположным полюсам встретиться «без посредников».

Алексей Михайлович подсел ближе, придвинув к себе стул.

— Вот здесь, — сказал я, указывая чистым пером на лист отчёта, — и вот здесь. А теперь посмотрите сюда.

Я разложил перед ним три выписки, сделанные мною, так, чтобы они легли рядом, не перекрывая друг друга.

— Не нужно ничего умножать и делить, — уточнил я заранее, потому что видел, куда он мысленно клонит. — Здесь достаточно просто сверить три строки из разных мест, которые вообще-то обязаны совпадать.

Я постучал пером по первой строке.

— Вот: «хинин отпущен — сто флаконов». Это расходы казны.

Я перевёл перо на вторую.

— Вот: «горячечные случаи — 1». Это врачебная часть городской больницы.

И, наконец, я указал на третью строку.

— А вот здесь: «обращений по лихорадкам — ноль». Или в другом месяце — «одно». Это уже журнал выдач.

Я посмотрел на ревизора, давая время ему самому сложить картину.

— Если хинин отпущен, — продолжил я ровно, — то должна быть и выдача. Если же выдачи нет, значит, либо хинин не поступил вовсе, либо поступил и ушёл в сторону. А цифру поставили для отчёта. И важно вот что: эту цифру ставил явно не аптекарь и не врач. Её ставил тот, кто сводит отчёт и подписывает его в управе.

Алексей Михайлович молчал, но по сосредоточенному лицу было видно, как у него в голове копошатся мысли. Он ещё раз пробежался взглядом по строкам, потом откинулся на спинку стула и тихо усмехнулся.

— Да у вас глаз как алмаз, — сказал он с искренним удивлением. — Я бы, признаться, никогда до такого не додумался. И, честно говоря, не знаю, кто бы ещё смог. Скажите… откуда вы всё это знаете?

Вопрос был задан, вроде бы, между делом, но я услышал в нём попытку нащупать источник, понять, откуда у писаря такие навыки, такой умственный инструментарий. Хотя по интонации, с которой этот вопрос был задан, я быстро смекнул, что он всё-таки из разряда философских. А значит, ответ был необязателен, но я все же намеревался его дать.

Разумеется, всей правды я Алексею Михайловичу говорить не стал. Я лишь пожал плечами и сказал так, как это здесь звучало бы естественно, дабы не вызывать лишних вопросов.

— Мне довелось несколько лет прослужить при одном весьма толковом ревизоре, — рассказал я. — Человек был строгий, системный. Он и приучил меня смотреть не на цифры по отдельности, а на то, как они между собой сходятся. Или не сходятся.

Этого оказалось достаточно. Алексей Михайлович кивнул, приняв объяснение без расспросов, и, что важнее, без недоверия.

— И как вы считаете, — спросил он уже деловым тоном, — с чего теперь следует начинать?

Я помолчал секунду, собирая мысль в правильную форму перед тем, как ее озвучить.

— Копать нужно в сторону хинина, — сказал я, наконец. — Дыру в мосту можно спрятать. Весы можно подправить.Всё это локально и можно замести. А вот хинин, — я вздохнул, — нельзя украсть так, чтобы при этом не пострадали, скажу прямо — не погибли люди. Это математическая неизбежность — где-то между «100 флаконов» и «ноль смертей» лежит ложь.

Я слегка постучал пальцем по строке с этими цифрами, закрепляя вывод.

— И главное — хинин проходит через казну, врачебную часть и управу. Это три разные подписи. Если внизу там ложь, значит, наверху кто-то это либо покрывает, либо с этого кормится.

— А если там ложь, — медленно проговорил Алексей Михайлович, глядя не на меня, а куда-то сквозь стол, — то ложь пойдёт и вверх по инстанциям. Это ведь будут нарушения и по смертности, и по снабжению, и по отчётности в целом…

— Вы всё правильно поняли, Алексей Михайлович, — подтвердил я. — Если мы начнём отсюда, то сможем разложить по полочкам и всё остальное. Это как домино, если расставить их фигуру: тронешь одну кость — и дальше они пойдут сами.

Он помолчал, постоял и ещё раз прошёлся по комнате. Остановился у окна, потом снова вернулся к столу и, наконец, задал тот вопрос, который должен был прозвучать.

— Но как мы будем это делать? — спросил он, крепко задумавшись. — С чего именно начнём, как вы говорите, копать? Ведь тут целая гора.

Я поднялся со своего места и подошёл к тумбочке. На полке лежала та самая тетрадь, которую передал мне Татищев. Я взял ее и положил перед нами на стол.