— Люли-люли, стояла,

Люли-люли, стояла… — тянул он, чуть фальшивя.

Я остановился на мгновение, наблюдая за этой сценой, и вдруг ясно увидел его возраст, тот самый, который он так старательно прятал за строгим тоном и аккуратными формулировками. Совсем же ещё юнец, блин. Слишком юный для всего того, во что его уже успели втянуть.

Завидев меня, ревизор осекся и перестал петь, только смущенно заулыбался.

Я дружелюбно кивнул и молча вошёл, поставил поднос на стол и положил рядом папку с отчётом, а свечной огарок пока так и оставил у себя в руке, не зная, как и с каких слов начать.

Неудобных вопросов я задавать не стал. И так знал уже, по заверению Алексея Михайловича, что пение по утрам было ему необходимо для тренировки голосовых связок и вообще для «постановки дыхания». Он накануне даже признался мне, тоже всё смущаясь, что с юности мечтал заниматься чем-то подобным, да всё руки не доходили. Сначала была гимназия, потом служба, потом бумаги, бумаги и ещё раз бумаги, которые не оставляют места ни для голоса, ни для мечты.

— Так, ну и что ж нам тут на завтрак дают? — спросил он, подходя к столу. — Спасибо вам большое, Сергей Иванович, что вы на меня прихватили еду, а то я бы так и сидел, распеваясь на голодный желудок.

Я поставил поднос на стол и стал по порядку выкладывать завтрак. В центр поставил исходившую паром гречневую кашу, сваренную на молоке, хлеб пристроил и про молоко не забыл

Алексей Михайлович же сразу заметил парадные пряники, а рядом с ними — кусочек белёной яблочной пастилы.

— Особое, прямо скажем, к нам теперь отношение, — хмыкнул он, разглядывая угощение. — И маслица не пожалели, и сласти какие, словно детям на праздник, это всё хозяину в копеечку, конечно… да-а-а. Так просто этаким не угощают.

Он сел, взял ложку, но тут же обратил внимание на папку, которую я положил рядом со снедью, на безопасном расстоянии.

— А это у вас что? — спросил он, кивнув на бумаги.

— Только что вручили, — ответил я. — Фельдъегерь принёс отчёт, ответ на ваш запрос в уездную администрацию.

— Уже? Вот как, — протянул он и на мгновение задумался. — Ну что ж, значит, так и поступим. Однако и не пропадать же этим сокровищам…

— Именно так, — кивнул я. — Сначала завтрак, а затем бумаги.

— Вот да, вы правильно говорите, — охотно согласился ревизор. — На голодный желудок и мысли кривые.

Он тут же начал есть, аккуратно, но с явным аппетитом, и в этот момент мне вспомнилось то, о чём я едва не забыл. Я достал из кармана тонкий обломок восковой свечи и положил его на край подноса.

— Забыл, кстати, Алексей Михайлович, — сказал я. — Вам ещё вот это просили передать. Однако что бы это было, не подскажете ли?

Эффект был мгновенный и пугающе наглядный. Алексей Михайлович вздрогнул всем телом, словно его ударили током, и от резкого движения поднос накренился. Каша выплеснулась, забрызгав салоп и рукав сюртука, ложка с глухим звоном упала на пол.

Вместе с кашей он будто уронил и лицо. В долю секунды исчезла вся чиновничья собранность. На его лице остался лишь голый, неподдельный страх.

Приглашаю в мой соавторский проект с Денисом Старым:

В 1994 году Народный учитель СССР, умер. Очнулся в Российской империи, в 1810-м, в теле учителя-изгоя. Предстоит драка, за умы, за страну:

https://author.today/reader/546410

Глава 14

Я не сразу понял, что именно произошло и почему самый обычный огарок свечи вдруг произвёл на Алексея Михайловича такой сокрушительный эффект. Для меня это по-прежнему был всего лишь кусок воска с обгоревшим фитилём. Странный — да, но не более того. А вот для ревизора это нечто куда более тяжёлое и однозначное.

Он торопливо, сдёрнув салфетку, принялся счищать с себя кашу, отряхивая полы сюртука. Движения у него были сбивчивые, неровные, словно он действовал скорее инстинктивно, не до конца понимая, что делает и зачем.

Затем Алексей резко схватил огарок, не глядя на него, будто боялся, что тот снова окажется у него перед глазами. Шагнул к окну и без колебаний вышвырнул его наружу. Следом, не стесняясь моего присутствия, он перекрестился, быстро, но истово.

— Вы… вы не понимаете, — сказал он негромко, переводя дыхание. — Это не просто свеча. Пригоревшая свеча… такой огарок — это знак. Значит, что тебя уже отпевают. Или, по крайней мере, предупреждают, что готовы это сделать.

Так вот оно что!. Это была своего рода чёрная метка, предупреждение о серьёзных последствиях. Теперь понятно, почему он так отреагировал, тем более что Алексей Михайлович был человеком верующим и знаки подобного рода воспринимал всерьёз.

— Хуже бы было, — вздохнул он, садясь обратно и проводя ладонью по лицу, — если бы они траурную ленточку мне принесли. Или засохшую гвоздику.

Он поежился, помолчал и добавил уже почти шёпотом:

— Понимаете… это не «пугалка». Это уведомление. О… неприемлемом поведении. Мол, одумайся, пока жив.

Я слушал его и невольно думал о том, как сильно различаются нравы этого времени и того мира, откуда пришёл я. Там подобные вещи выглядели бы фарсом или дешёвым театром, здесь же — работали безотказно. Сам я, пожалуй, действовал бы тоньше. Если бы нужно было предупредить — отправил бы поломанное гусиное перо. Очень аккуратно: «Перо тебе больше не понадобится». Но здесь, в 1864 году, все было иначе, и понимали такие «тонкие» намеки сразу.

— Ну, я бы раньше времени так не расстраивался, Алексей Михайлович, — сказал я как можно спокойнее, стараясь вернуть разговор в рабочее русло. — Тем не менее, отчёт нам всё-таки прислали.

Я кивнул на папку.

— Так что предлагаю нам дозавтракать, привести себя в порядок и сразу же начать его изучать. Посмотрите на это так: если уж нас решили пугать, значит, мы движемся в правильном направлении.

Ревизор посмотрел на меня, нервно выдохнул и медленно кивнул. Маска делового человека начала всё же у Алексея Михайловича возвращаться на место, но теперь я уже знал: под ней живёт непреходящий страх, а значит, давление местных работает.

Я дождался, когда Алексей Михайлович переоделся. Испачканную одежду он отложил так аккуратно, словно из-за обыкновенного пятна чувствовал отвращение, и присел к столу в чистом сюртуке.

Наконец, и я принялся за еду, и она и впрямь оказалась отличной: каша была густая, наваристая, хлеб свежий. Мы ели молча, и я то и дело ловил взгляды Алексея Михайловича. Он косился на сладость, оставшуюся у меня на салфетке, почти незаметно, словно сам себе запрещал смотреть слишком явно.

Свой пряник ревизор уже съел, и по его взгляду было ясно, что тревога всё ещё сидит в нём. Сладкое было нужно ему явно не для удовольствия, а для того чтобы её приглушить.

Я же сладкого не ел уже давно. Ещё в прошлой жизни отучил себя — сердце начало напоминать о себе, и привычка ушла быстро, без сожалений. Поэтому теперь без колебаний подвинул особое угощение к нему.

— Берите, Алексей Михайлович, — сказал я спокойно. — Мне это ни к чему.

Он на секунду замялся, потом взял пряник. Пальцы у него при этом едва заметно дрогнули, и он тут же скрыл это движение, словно бы просто подхватывая сласть поудобнее. Ревизор ел медленно, заедая остатки страха. Ну что ж, сахар — но только белый яд, но ещё и в чём-то полезен.

Когда с завтраком было покончено, мы, наконец, перешли к делу. Алексей Михайлович первым взял отчёты уездной администрации из папки и начал их просматривать. Листал он медленно, методично, впрочем, вряд ли ища что-то конкретное. Алексей просто заранее понимал, что если всё слишком чисто, то, значит, просто грязь спрятана глубже.

Прошло несколько минут. Он переложил последний лист, вернулся к началу, ещё раз пробежал по нему взглядом и нахмурился.