— Как вы это всё провернули, — с искренним восхищением сказал Алексей Михайлович, — мне бы такое даже в голову не пришло.

Я обернулся к нему и усмехнулся краешком губ, без лишней показной скромности.

— Ну, вы так-то тоже приняли в этом не последнее участие, — ответил я. — Так что вы не скромничайте. Вы сыграли железно, Алексей Михайлович. А железо в нашем деле — редкость.

Это было не комплиментом, а, скорее, сухой оценкой союзника, и ревизор это понял.

— И что мы будем делать дальше? — спросил он после короткой паузы. — Я сейчас составлю всю необходимую опись, зафиксирую всё, а тогда уже…

— Нет, Алексей Михайлович, — перебил я его. — Я пообещал Шустрову, что с этим мы подождём

Ревизор поднял на меня взгляд, внимательный, цепкий. Я дал понять взглядом, что это ещё не всё, и он не стал перебивать меня вопросами.

— То есть опись вы, разумеется, делайте, — продолжил я, — но ход этим бумагам я предлагаю пока не давать. Пока. Пусть городничий успокоится и запомнит о нашем маленьком шаге ему навстречу.

Ревизор медленно кивнул, понимая, о чём я.

— А что касается того, что дальше… — начал я, уже собираясь развернуть мысль, как вдруг в дверь снова постучали.

Мы переглянулись.

— Это еще кто?.. — прошептал Алексей Михайлович.

— Сейчас узнаем, — я с невозмутимым видом пожал плечами

Подошёл к двери, откинул защёлку, и на пороге показался хозяин гостиницы, держащий в руках поднос с горячим. От подноса тянуло паром и запахом свежего бульона.

— Сударь, прошу принять, как угощение лично от меня, — сказал он заискивающе, чуть наклоняя голову. — С ведомостями, ей-богу, какое-то недоразумение вышло. Я совершенно запамятовал, что у вас здесь, кхм, оплачено бессрочное пребывание.

Лебезил он старательно, с усердием, даже пережимал, так что это уже было нечто отличное от обычной трактирной угодливости. Было другое. Хозяин понял, что в его гостинице произошла настоящая государева история, в которую лучше не лезть и из которой лучше выйти как можно тише.

Я молча взял поднос, давая ему понять, что разговор окончен. Хозяин поспешно отступил, пробормотал что-то вроде пожеланий здоровья и исчез за дверью, будто его здесь и не было.

На подносе стояли две глубокие посудины с горячим супом, на тарелке — ломти ржаного хлеба и ложки, аккуратно протёртые полотенцем. Я понёс поднос к тумбочке и передал одну тарелку Алексею Михайловичу. Он сел поудобнее, взял ложку и, не церемонясь, принялся есть. На самом деле нам обоим было не лишним подкрепиться после всего пережитого.

Я сделал паузу, давая Алексею Михайловичу спокойно поесть, а затем продолжил ту мысль, которую прервал своим появлением хозяин.

— Ну а насчёт того, что мы будем делать дальше, — сказал я, — предлагаю поступить следующим образом.

Ложка у ревизора застыла на полпути к тарелке, и он внимательно посмотрел на меня.

— Самое время нам, — продолжил я, — провести, скажем так, незапланированную проверку. Такую, чтобы уезд ещё не понял, что его проверяют, а мы уже знали, где у кого гниль, где деньги. И кто именно отдаёт приказы.

* * *

С утра я спустился на кухню, взял завтрак и уже на обратном пути поймал себя на том, что здесь утро ощущается иначе, чем я к тому привык. Не было никакой спешки и суеты, время здесь текло размеренно, почти даже вязко.

На подносе стояла миска густой гречневой каши, кувшинчик с молоком и ломоть свежего хлеба. А сбоку, отдельно, аккуратно уложенные, лежали две сладости — пряники, поданные на чистой полотняной салфетке. Поверх же салфетки лежала маленькая записка с аккуратным оттиском кондитерской.

Пряники буквально вопили: «Мы тебя накормили — значит, ты нам обязан». Я усмехнулся про себя — интересные люди, однако. Сами же к себе внимание привлекают такими вот подчеркнутыми жестами уважения.

Я уже подошел к крыльцу и начал подниматься по лестнице, стараясь не расплескать молоко, когда за спиной услышал оклик:

— Сударь!

Голос был молодой, чуть неуверенный. Я обернулся. Ко мне подходил паренёк лет семнадцати, в форменной шинели, ещё не по росту, и с папкой под мышкой. Лицо у него было открытое, почти мальчишеское, и он явно чувствовал себя не совсем на своём месте.

— Вы ли писарь у господина ревизора? — спросил он, подойдя ближе.

— Я, — коротко ответил я, перехватывая поднос удобнее, а потом и вовсе решив пристроить его на широких перилах. — Сергей Иванович.

— Вот, тогда держите, — сказал он и протянул папку. — Мне велено это вам вручить.

Я взял папку и по первому же ощущению понял, что это официальный отчёт. Ответ, видно, на запрос ревизора в уездную управу. Штуковина внутри головы упорно молчала… а сейчас информация от нее было бы явно не лишней.

Сработали быстро! Даже слишком быстро — считай, суток не прошло, а по нынешним-то временам и неделю ждать — это ещё недолго. Испугались? Или же, отчёт, что скорее всего, формальный, выверенный и гладкий до подозрительности. Но всё равно посмотреть стоило.

Я инстинктивно отметил детали. Парень был обычным казённым юнцом, фельдъегерем-письмоношей, и держался скромно, даже смущённо, будто сам не до конца понимал, какое значение имеет передаваемая им бумага. А вот папка была странная. Не перевязана бечёвкой, как это делали обычно, а перетянута узкой лентой сургуча, причём сургуч был надломлен в одном месте и потом, судя по виду, кое-как «залечен». Словно кто-то уже заглядывал внутрь, а затем поспешно заклеил всё обратно.

И ещё одна мелочь привлекла внимание.

На уголке папки я увидел аккуратный карандашный крестик. Я был почти уверен, что этот юнец его не ставил.

Я кивнул и полез в карман, выуживая мелкую монету — оставить парню на чай, за беготню и ранний визит. Но фельдъегерь вдруг спохватился, будто вспомнил что-то важное, и тоже полез в карман.

— Сударь, я чуть не забыл, — сказал он торопливо. — Мне также велели вот это передать… для господина ревизора.

Я сразу заметил, что этот пацан сильно нервничает, как будто гранату из кармана достает. Следом фельдъегерь, словно окончательно собравшись с духом, все-таки достал из кармана ещё какой-то маленький предмет и, помедлив, протянул его мне.

— Вот-с… просили передать господину ревизору, — сказал он, стараясь держаться почтительно, но голос у него при этом дрогнул.

Я принял вещицу и только потом опустил взгляд на ладонь. Это оказался тонкий обломок восковой свечи с пригоревшим, почерневшим фитилём. Обыкновенный огрызок, ничем не примечательный на первый взгляд, такой, какой обычно выбрасывают, не задумываясь, когда свеча догорела до конца. Я повертел его между пальцами, разглядывая неровный край воска, потёки, следы копоти, и не смог сходу уловить никакого смысла.

В голове мелькнуло лишь одно: что за бред и зачем ревизору эта оплавленная дрянь?

— Братец, — спросил я, подняв глаза, — а на что Алексею Михайловичу свеча-то оплавленная? Огарок негодный.

Но спросил я уже в пустоту. Юнец словно только этого и ждал. Он развернулся и почти бегом пошел к выходу со двора, не оглядываясь, будто только того и боялся, что его окликнут. Я посмотрел ему вслед, потом снова глянул на свечной обломок у себя на ладони и только пожал плечами.

— Ладно, — пробормотал я себе под нос. — Передам.

Главное было то, что ответ на запрос пришёл. А всё остальное… разберёмся.

Я подхватил поднос, под дно его, чтоб ловчей тащить было, сунул папку с бумагами и вернулся в комнату. Дверь была приоткрыта, и ещё с порога я услышал голос Алексея Михайловича. Он напевал, негромко, без особого таланта, но с явным удовольствием, уверенный, что его никто не слушает.

— Во поле берёза стояла,

Во поле кудрявая стояла…

Он сидел у стола, слегка покачивая ногой в такт, и в этот момент был не грозным государевым ревизором с печатями и полномочиями, а обычным мальчишкой, которого на короткое время отпустило напряжение последних дней.