— Господин Хорошев… — послышался голос сзади сзади, когда я уже сделал несколько шагов к воротам.

Глава 8

Я обернулся и увидел хозяина гостиницы, того самого дородного мужика с обветренным лицом, что встречал нас у входа. Теперь он держал в руках замызганную тетрадь и теребил уголок фартука, будто не знал, как начать разговор. Подойдя ближе, он невольно оглянулся через плечо, словно опасаясь, что за его спиной могут торчать чьи-то лишние уши.

— Пришло распоряжение, — негромко начал он, смущаясь. — Содержание ваше более не оплачивается. Ни харчи, ни комната. Всё, выходит, теперь за свой счёт.

Мне сразу стало ясно, что речь идёт о самом обыкновенном рычаге давления. Все просто — когда бьют по быту и лишают человека возможности спокойно есть и спать, то это действует сильнее любых прямых угроз.

— Сколько нужно заплатить? — спросил я.

Хозяин осторожно назвал сумму, боясь показаться наглым.

— Простите, сударь, все дорожает… — начал оправдываться он.

Я же достал деньги, отсчитал ровно столько, сколько он сказал, и положил хозяину на ладонь. Он тотчас пересчитал, подметив, что я добавил ещё несколько монет сверху.

— Оплачиваю вперед за неделю, — пояснил я.

Хозяин снова тревожно оглянулся по сторонам и убрал деньги в карман.

— И сколько вы… — он запнулся, подбирая слова, — сколько вы планируете пробыть у нас, Сергей Иванович?

Я пожал плечами, говоря так, как и было на самом деле.

— Пока не знаю, — я хотел было сказать привычное «как пойдёт», но подумал и сфорулировал иначе: — Дела, стало быть, покажут..

На мгновение между нами повисло молчание. Мужик, видно, оказался сообразительным и понимал — вопрос ведь был далеко не в сроке. Сам факт нашего пребывания здесь уже начал кому-то мешать.

Однако дела и вправду не ждали. Я повернулся к воротам, только уточнил у хозяина:

— Скажите, любезный, где тут у вас ближайшая лавка, чтобы припасов купить?

Мужик указал рукой в сторону улицы, где между домами тянулась неровная, вытоптанная дорога.

— Да всё просто, выйдете за ворота — и налево до перекрёстка. Там церковь видна будет, а от неё уж прямо, мимо кузницы. За кузницей лавка купца Пахомова. Не ошибётесь: вывеска у него с баранками нарисована.

Я поблагодарил его и вышел на улицу. Ну а что, с содержания нас сняли, и вопрос еды теперь встал остро. Всё вполне логично.

Дорога шла мимо низких домов с потемневшими от времени брёвнами, мимо дворов, где на жердях висело выстиранное бельё, а в углах копошились куры. Все вокруг выглядело до странности живым и настоящим, пусть и похожим на музейную картинку. Навстречу мне прошёл мальчишка с корзиной, полной яблок, и оглянулся так, будто пытался угадать, свой я или чужой.

Лавку я узнал сразу, это было низкое приземистое строение с широкими ставнями. Над дверью и вправду висела потемневшая от дождей и солнца доска с выцветшим изображением баранок. На ней кривыми и кое-где облупившимися буквами, которые, должно быть, когда-то выводили старательно, было написано: «Лавка».

Дверь была распахнута, и прямо на улице, у окна, был устроен прилавок. Торговля шла не только внутри, но и снаружи, чтобы каждый прохожий видел, какое добро есть в продаже.

Перед лавкой толпилось несколько человек: старуха с узелком, двое мужиков в потертых армяках и молодая женщина с ребёнком на руках.

Я встал в стороне, прислушиваясь и одновременно рассматривая прилавок. Здесь, как нигде, была видна повседневная жизнь уезда.

На деревянных полках стояли мешки с крупой — греча, пшено, овёс. Рядом в кадках лежала соль, в глиняных горшках — мёд. На крючьях под потолком висели связки сушёной рыбы и копчёные бараньи бока. На отдельной доске лежали круги чёрного хлеба. За прилавком, ближе к стене, я заметил стеклянные бутылки с тёмной жидкостью — должно быть, уксус или квас.

Торговля шла просто. Покупатель называл, что ему нужно, а хозяин лавки — плотный, бородатый мужчина в замызганном фартуке, брал гирьки. Ставил их на весы, отмерял и не спеша заворачивал покупку в серую бумагу.

— Вы мне опять недовесили, Осип Парменыч, — вдруг резко сказала женщина с ребенком на руках.

Я услышал в её голосе усталое раздражение, которое, видно, копилось давно.

— В прошлый раз недовесили, и нынче то же самое.

Хозяин лавки даже не поднял на неё глаз, только переставил гирьку и буркнул с показной уверенностью:

— Такса определена, весы поверены. Всё по закону, матушка.

— По какому же это закону, коли вы людей обманываете? — не унималась она, прижимая к себе ребёнка. — Мне это на детей, у меня трое…

Хозяин поднял на неё тяжёлый взгляд, в в глазах мелькнуло раздражение. Однако ответил он с прежней невозмутимостью:

— Я ж говорю, весы проверял лично гласный. Сам Иван Фёдорович приходил, гирьки перекладывал, печать ставил. Всё у меня чин по чину.

Женщина у прилавка отвернулась, едва сдерживая слёзы, понимая, что спорить дальше бесполезно.

Мужик в очереди хмыкнул.

— Знаем мы эту проверку…

Пока очередь медленно подвигалась к прилавку, я продолжал слушать, впитывая все как губка.

— Да тут у Пахомова завсегда так, — пробурчала старуха с узелком. — Хоть лоб расшиби, всё одно недовес.

— А чего ты хочешь, — ответил ей мужик в заштопанном армяке, — коли сам купец с Митрофаном из управы якшается, а у того ещё и писарь тамошний в кумах ходит.

— Гласный-то небось Фролов? — переспросила старуха и со скепсисом добавила. — Да он же у нас и мосты принимает, и весы проверяет, и всё у него «по правде».

Я не стоял тут и пяти минут, а уже все стало кристально прозрачно.

— У Митрофашки-то, — вполголоса сказал один из мужиков другому, — Самого небось руки волосатые, потому и весы у купца «правильные».

Я запомнил эти имена, которые звучало уже не в первый раз за сегодняшний день. Выстраивалась вполне конкретная цепочка людей, каждый из которых вкладывал свою маленькую часть в общее дело — да не дело выходило, а дельце.

Вся эта система держалась на таких вот тихих разговорах у прилавка, на недовесе и на подмигивании. Как следствие — на печатях, поставленных по договорённости.

Старуха тихо усмехнулась, мужик в сердцах плюнул в сторону, и разговор потёк дальше.

Когда очередь дошла до меня, я оглядел прилавок.

— Отрежь-ка мне, любезный, фунт сала, буханку ржаного и крупы гречневой.

Хозяин лавки молча кивнул, взял нож, отрезал от куска сала ломоть и бросил его на весы. Следом поставил гирьку и мельком взглянул на чаши.

Я в этот момент внимательно посмотрел на саму гирю. Клейма на ней не было, лишь едва заметная царапина. Кроме того, под одной из ножек весов я заметил тонкую, почти незаметную деревянную щепку. Подложена она была так, что чаши уже изначально стояли с лёгким перекосом.

Я достал деньги за сало, начал считать.

— И гречихи ещё дайте, пожалуйста, — кивнул я на мешок, стоявший у стены. — Пару фунтов.

Хозяин лавки потянулся за холщовым мешочком. Я в этом момент коснулся щепки и попросту смахнул ее на пол. Хозяин лавки насыпал гречки в мешок. Снова начал взвешивать. Я заметил, как он нахмурился…

Видимо, дебет с кредитом его в голове не сходились. Обвеса-то больше не было.

— Напомните, сколько я вам за сало-то должен? — уточнил я.

— Так у нас тут на фунт сала… — начал хозяин.

— А давайте еще полфунта взвесим сальца, — попросил я, — больно уж сало у вас аппетитное. Так и смотрит.

Слова прозвучали доброжелательно, и потому никто из очереди не насторожился. Но сам хозяин лавки вздрогнул так заметно, что этого нельзя было не увидеть.

Он отрезал еще сала. Положил на весы и, переставив гирьку, взглянул на чаши. Сало показало ровно тот вес, что было до добавления нового куска.

Хозяин лавки ещё какое-то мгновение стоял, глядя на весы, будто надеялся, что они вдруг начнут показывать то, что ему выгодно. Потом торопливо поднял глаза на меня.