Фу. Не могу поверить, что когда-то тусовался с этим парнем или кем-то подобным ему.

Почему я провожу свое время с этими людьми? Пробежав взглядом по группе, которая в данный момент треплется обо всем подряд, я вижу лишь высокомерные, эгоистичные лица, которые гогочут, как гуси, о своей особенной эгоцентричной жизни. И я чувствую ту же волну дискомфорта, которую испытывал ранее с Валдманом, но на этот раз она намного выше.

Мне это не нравится, и осознание подобно левиафану, кружащему вокруг моего плота. Мне не нравятся эти люди, мне не нравится эта жизнь.

Об этом страшно подумать, потому что все эти годы после окончания колледжа я работал, чтобы оказаться здесь. Работал ради денег, вечеринок и шумных и в то же время отвратительных вечеров с такими парнями, как Майк-Двойная резинка. Я думал, что хочу именно этого, считал, что это делает меня сильным, насмехался над теми, кто был слишком слаб, чтобы видеть мир таким, каков он есть на самом деле, – аквариумом с разъяренными угрями. Но сейчас я хочу выбраться из этого аквариума и оказаться подальше от этих угрей.

Я хочу то, что есть у Зенни, и у Тайлера, и у моей мамы, и у всех остальных окружающих меня хороших людей. И хочу не иметь ничего общего с говнюками.

Пока я все это обдумываю, разговоры ненадолго затихают, и я понимаю, что все в этой компании смотрят на меня. Ну, на самом деле не на меня, а на кого-то за моей спиной. Краем глаза замечаю шифон цвета морской волны и корону из роскошных завитков и поворачиваюсь, готовясь притянуть Зенни к себе и еще ненадолго прижаться к ней носом. Или, может, я просто возьму ее за руку и отведу обратно к машине, потому что сейчас я даже не могу вспомнить, почему идея с благотворительным вечером вообще показалась мне хорошей. Ее родители – известные фигуры в обществе Канзас-Сити, и, несомненно, за свою жизнь Зенни побывала на многих подобных мероприятиях, этим ее не удивить. А мне здесь ужасно скучно, и это была глупая идея.

Ага. Я принял решение. Я возьму ее изящную руку, переплету наши пальцы, и мы вернемся к моей машине, а потом поедем домой, и я позволю ей завладеть моим телом так, как она жаждала все это время.

Успеваю только потянуться к Зенни и взять ее за руку, как София (или Хейли, я не уверен) небрежно говорит:

– Я выпью еще бокал шампанского.

Воцаряется тишина, и я совершенно теряюсь в догадках, какого черта София (или Хейли) говорит нам это, а затем она добавляет:

– А хотя принесите два. И можете забрать этот. – Она протягивает пустой бокал из-под шампанского в пустоту, как будто ожидает, что кто-нибудь возьмет его.

Как будто она ожидает, что Зенни заберет его.

Я чувствую, как напрягается рука Зенни, и мир, кажется, замедляется, когда я начинаю понимать абсурдность того, что говорит София или Хейли, потому что, конечно же, Зенни не собирается брать бокал, конечно же, она здесь не работает – очевидно ведь, что она одета как гостья. И, несомненно, я знаю ее, потому что мы, мать твою, держимся за руки. А затем все становится еще хуже, и, боже мой, уже не только София или Хейли ведет себя глупо (разумеется, она тоже полная дура), и начинается полная задница…

– Нет-нет, – перебивает один из парней. – Это дочь Джереми Айверсона.

Раздается оглушительный хор «Ах, да!», после чего становится ясно, что она дочь доктора Айверсона, и также очевидно, что никто не знает ее имени, но она, несомненно, «его дочь, и все они любят доктора Айверсона и достопочтенную Летицию Айверсон, и все ли помнят тот раз, когда судья Айверсон простил Хейли штраф за неправильную парковку?» Потому что Хейли это помнит. Хейли не забыла.

Они говорят о Зенни так, словно ее здесь вообще нет, и рядом со мной раздается тихий стон – тогда я понимаю, что слишком сильно сжимаю ее руку. Я легонько касаюсь ее плеча своим в знак извинения, а затем поворачиваюсь обратно к этому стаду баранов, готовый разорвать их на части.

И это желание возрастает как раз в тот момент, когда София или Хейли выдает очередную гадость, которая станет для нее последней.

– А, так вы здесь гостья! – говорит она, протягивая руку, чтобы игриво похлопать Зенни по плечу. – Надо было что-нибудь сказать!

– Убери свои руки, черт возьми, – говорю я на удивление спокойным голосом, учитывая ситуацию. Потому что до меня наконец-то доходит, что тут происходит, и я не просто зол, не просто в ярости – это совсем иное. Я полон библейского негодования, и, подобно Иегове, который обнаружил, что сыны Израилевы поклоняются чужим богам, я собираюсь покарать этих ублюдков, наслать на них чуму и наблюдать, как язвы, пожары и голод заживо пожирают их тела.

И саранча. Я нашлю на них саранчу.

– Э-э-э, что? – София-Хейли нервно смеется, думая, что, конечно же, ослышалась. Ага, как же.

– Я сказал, – повторяю я снова голосом, который, как мне кажется, снисходительно спокоен, учитывая обстоятельства, – убери свои гребаные руки от моей девушки. И никогда, мать твою, больше не смей намекать, что ей где-то не место.

За моими словами следует гробовое молчание, и я слегка расправляю плечи, чувствуя себя немного лучше, хотя все еще очень раздражен, а затем София-Хейли смеется.

– О боже мой, Шон! Ты такой забавный! – И ее друзья, эти блеющие недоделанные идиоты смеются вместе с ней, а я совсем сбит с толку.

Если только…

Если только они считают, что я шучу, пытаясь их одурачить, потому что для них это более логично, чем мое требование не оскорблять девушку, держащую меня за руку. Девушку, которая случайно оказалась чернокожей.

И это… короче, мне хочется рвать и метать.

Черт возьми, если бы вы спросили меня еще сегодня утром, что такое расизм, я бы дал вам ответ, куда включил бы оскорбления, отдельные сиденья в автобусах и бросание камней. Я бы сказал, что лично никогда не сталкивался с расизмом, и мог бы даже сказать что-нибудь о том, как мы живем в мире, свободном от расовых предпочтений, где расизма больше нет.

И самое невероятное в том, что, основываясь на одних словах, можно было бы доказать, что все в порядке, что это всего лишь досадное недоразумение. Но это не так. Потому что я был рядом и услышал едва уловимую снисходительность в тоне этой женщины, услышал всего лишь в нескольких небрежных словах множество предположений, которые она сделала о Зенни. Опасность заключается в том, насколько ловко и тактично она действовала. И как бы вы ни старались уловить этот намек, он пытается трансформироваться, изменить форму, спрятаться у всех на виду.

А знаете, что самое дерьмовое во всем этом? Какая-то отвратительная, почти инстинктивная часть меня хочет извиниться за Софию-Хейли, хочет оправдать или защитить ее, и как только я понимаю, чем этот порыв на самом деле является, во мне вздымается волна отвращения к самому себе.

Я открываю рот, чтобы еще что-нибудь сказать, чтобы поставить этих людей на место, но, прежде чем успеваю вымолвить еще хоть слово, Зенни одаривает всех улыбкой и оттаскивает меня прочь.

– Дико извиняюсь, но мне нужно переговорить с Шоном, секундочку.

И не успеваю опомниться, как оказываюсь в каком-то огромном коридоре снаружи банкетного зала, за каким-то цветком, где не могу никого изувечить. Зенни еще ничего не сказала, а я уже смотрю на двери банкетного зала. Но я потерплю и позволю ей рассказать мне все свои срочные новости, а потом вернусь туда и поубиваю их всех, а затем втопчу их трупы в паркетный пол, пока он не станет достаточно ровным, чтобы мы с Зенни могли на нем станцевать.

«И тогда я успокоюсь, – решаю я. – Как только начну вальсировать на их трупах».

– Перестань вести себя как мудак, – говорит Зенни, что для меня совершенно неожиданно. К тому же за последнюю неделю я практически сжился с этим словом – «мудак», фиксируя его в памяти как стоп-слово, как сигнал отступить.

Поэтому отрываю взгляд от двери банкетного зала и сосредотачиваюсь на моей прекрасной малышке Зенни, которая сейчас выглядит так, будто одновременно испытывает злость, изумление, раздражение и… возможно, жалость?