Я целую ее в щеку и отстраняюсь, чтобы дотянуться до своих брюк.

– Она в твоей машине? Где ты припарковалась?

– На стоянке для гостей в крытом гараже, – отвечает она, и я мысленно делаю себе пометку достать для нее пропуск на парковку в моем здании, а также сделать ей собственный комплект ключей. Я не могу казаться невозмутимым или скрыть, насколько счастлив при мысли, что у нее будут ключи от моей квартиры. Я не поднимаю головы, чтобы она не увидела счастливой улыбки, которая не сходит с моего лица, когда я стараюсь справиться с незнакомыми эмоциями.

– Сейчас вернусь, – говорю ей, выбегаю из квартиры, схватив ее ключи, и поспешно спускаюсь в гараж. Как только добираюсь до ее машины, опираюсь руками на капот и заставляю себя сделать несколько глубоких вдохов.

Я сошел с ума.

Слетел с катушек и еще даже не трахнул ее. У меня крыша поехала, а мне совершенно все равно.

Я понимаю, что, как идиот, улыбаюсь, глядя на помятый капот «Хендай Акцент» две тысячи пятого года выпуска, и пытаюсь остановиться, но не могу. Как будто какой-то механизм, отвечающий за работу моего рта, перестал взаимодействовать с мозгом. То же самое с сердцем, которое колотится так, будто я только что занимался сексом или заключил важную сделку. А я всего лишь предложил ей переехать ко мне.

Я не мистер Угрюмый Романтик, как Тайлер, и не мистер Импульсивность, как Эйден, но разница между мужчиной, которым я становлюсь рядом с Зенни, и тем, которым обычно бываю, ошеломляет. Она поразительна… но приятна. Всего один вечер, а я похож на гребаного новообращенного в храме Зенни.

Но затем я отпираю ее машину, чтобы найти сумку, и вижу кучу барахла, сваленного на заднем сиденье.

Коробки и пакеты, аккуратно подписанные разноцветными маркерами. На одной коробке написано: «Детская одежда – приют». На другой: «Прокладки/тампоны – приют». «Подержанные книги в мягкой обложке – приют». «Новые бюстгальтеры – приют». Еще пакет с абсолютно новыми мягкими игрушками из местного магазина игрушек, внутри аккуратно сложена расписка о пожертвовании. Пакет с дезодорантами и шампунем, тоже с распиской о пожертвовании внутри. Возможно, я смутно догадывался, что такие приюты, как у Зенни, существуют за счет подобного рода пожертвований наравне с денежными, но видеть, что это заднее сиденье завалено тем, на что, должно быть, потрачено много часов упорного труда: сбор и развозка, телефонные звонки, электронные письма и личные встречи – все это в очередной раз доказывает, насколько Зенни предана работе, помощи нуждающимся. Одно дело – время от времени выписывать чеки, но в результате этого провала с Киганом я знаю, что приют существует на очень скудный бюджет.

В пакете двадцать твердых дезодорантов. Как быстро они закончатся в таком приюте, как у Зенни? Через пару дней? Через неделю? На сколько хватает коробки с детской смесью? Или большого тюбика зубной пасты? Их потребности так велики, разнообразны и нескончаемы, а у приюта нет денег обеспечивать эти нужды, поэтому его работники вынуждены молить о помощи предприятия и другие благотворительные организации от имени своих нуждающихся. Они вынуждены просить милостыню за бедняков.

Эта работа, эта забота… Упорные попытки защитить их от всех тягот жизни…

Для этого требуется вера. Настолько сильная вера, что мне даже представить сложно.

Забрав рюкзак с переднего сиденья, я уже больше не улыбаюсь. Я вспомнил то, что уже знал, но благополучно забыл, одурманенный ароматом роз на ее коже и нежными пухлыми губами, – я ведь никогда не смогу соперничать с ее Богом. С ее призванием.

Из-за нее я теряю голову, но для Зенни я всего лишь небольшой привал на пути к святости.

Я молчу, вернувшись в квартиру. Зенни тоже остается молчаливой и, одарив меня слабой улыбкой, берет рюкзак и исчезает в ванной комнате, плотно закрыв за собой дверь. Спустя несколько минут включается душ.

Долгое время я стою у двери, постукивая пальцами по ручке, кожа зудит от желания оказаться с Зенни в душе. Хочу касаться ее влажной кожи, наблюдать, как на ее ресницах блестят капельки воды, прижимать ее теплое податливое тело к себе, пока слизываю ручейки воды с ее губ, ключицы, шеи…

Но одновременно я испытываю странные ощущения, увидев доказательства ее доброты в машине: они оставили неизгладимый след в моем сердце. Странные, потому что из-за этого я чувствую себя эгоистом, испорченным и бестактным, потому что у меня возникают опасения, что я с самого начала был прав – я опасен для нее, я очерняю ее душу и тело. А еще эти ощущения странные потому, что она безумно мне нравится, и она первая женщина, которая вызвала у меня такой душевный раздрай, но единственная, кого я не могу удержать.

К тому же в глубине души я понимаю, что ей, вероятно, необходимо побыть одной. Мы не трахались сегодня, но многое сделали в первый раз, не говоря уже о том, что откровенно обсудили вещи, которые обычно остаются невысказанными. И мне ведь удалось убедить ее остаться на ночь, поэтому, если ей нужно принять душ в одиночестве, чтобы привести мысли в порядок, с моей стороны будет невежливо к ней вламываться.

Я убираю руку с дверной ручки и иду на кухню, чтобы навести там порядок.

Полчаса спустя, тоже приняв душ, я выхожу из ванной в полотенце с зубной щеткой во рту. Зенни в майке и шортах с изображением Винни Пуха и, похоже… Похоже она разворачивает наволочку?

Я прищуриваюсь, пытаясь понять логику происходящего, потому что на девяносто девять процентов уверен, что у меня есть наволочки. Я, конечно, не домохозяйка или типа того, но уже достиг того уровня зрелости, чтобы иметь запас наволочек. И они, кстати, довольно хорошего качества. Я велел своему помощнику выбрать что-нибудь дорогое, и он, можно сказать, нашел самое шикарное постельное белье, которое только можно купить.

Не зная о моем присутствии, Зенни берет подушку и аккуратно вытаскивает ее из наволочки, меняя на свою.

– Что ты делаешь? – растерянно спрашиваю я с полным ртом зубной пасты.

Она поворачивается ко мне и опускает взгляд на наволочку в своих руках.

– Это наволочка из дома. Она из атласа, – добавляет Зенни, как будто это все объясняет.

– Ну, мои из египетского хлопка, – заявляю, указывая зубной щеткой на кровать. – Их привозят из Парижа.

– Да, но твои парижские наволочки мне не подойдут. – Пара ловких движений, и подушка аккуратно вставлена в ее атласную наволочку.

В полной растерянности я снова прищуриваюсь, глядя на нее, и решаю, что это слишком трудный разговор для чистки зубов. Иду в ванную, чтобы прополоскать рот и вытереть лицо, затем возвращаюсь обратно в спальню.

– Мне нужно купить новые наволочки? – спрашиваю я. – Я купил плохие?

У меня такое чувство, что я чего-то не понимаю, когда она прижимает подушку ко рту, чтобы скрыть улыбку.

– Нет, я уверена, что это отличные наволочки. Но они высушат мои волосы.

Высушат ее волосы?

Меня охватывает медленно нарастающий ужас.

– Они и мои волосы высушивают? – Пытаюсь украдкой поймать свое отражение в зеркале позади нее, задаваясь вопросом, не начали ли мои волосы иссушаться за последний год и сплетничали ли об этом у меня за спиной окружающие.

Теперь Зенни открыто хихикает над моим тщеславием. Я подхожу к ней, на мне лишь полотенце, и тихо рычу, когда ловлю ее взгляд на своей обнаженной и все еще влажной груди. Ее улыбка становится более застенчивой и одновременно плотоядной, в присущей для Зенни манере. Я хочу прижать ее к себе и зацеловать эту противоречивую улыбку до головокружения.

– Дело в моих волосах, – наконец отвечает Зенни, но не может оторвать взгляд от моего пресса. – Волосах черной девушки. Благодаря атласу они не так сильно сохнут или вьются, пока я сплю. Полагаю, что вся эта паника напрасна, у тебя хорошие наволочки.

Под всей этой паникой подразумеваются мои волосы, дает понять она, проводя пальцами по мокрым прядям и взъерошивая их у меня на лбу. Ее зрачки расширяются, когда она наблюдает, как капли воды скатываются по моим скулам вниз и капают с подбородка.