«Целью рассуждения является выяснение на основе рассмотрения того, что нам уже известно, чего-то другого, доселе нам не известного» (Пирс, с. 297).

В сущности, Пирс описал, как понимает знание современная философия. Знание – это построение чего-то нового на основе известного. И построение его в уме, как достраивание образа, который ощущается неполноценным. Иными словами, этот тип познания ведется, исходя из ощущения, что имеющиеся у нас объяснительные принципы недостаточны, если не будет объяснено нечто, что я ощущаю необходимым в этом случае.

Но вот вопрос: откуда у меня берется это ощущение? Оно существует само по себе, как некая исходная данность, вроде платоновских идей, или же у этого ощущения есть источник?

Думаю, ответ на этот трудный вопрос мы все же найти можем, и даже более того, он уже найден.

Наука строится с помощью метода и точного понятийного языка. Но обращены эти инструменты должны быть на познание действительности, а не на творение искусственного умозрительного мира. Об этом писал немецкий философ Эрнст Касирер в работе, специально посвященной отношению познания и действительности:

«Основная функция мышления сводится здесь исключительно к процессу сравнения и различения данных чувственных многообразий» (Касирер, с. 13).

Иными словами, философская теория познания, основанная исключительно на подгонке языка научного рассуждения под нужды оправдания исходных посылок, завела теорию познания в тупик. И чтобы вырваться из него, мы должны вернуться к той росстани, где расстались с чувственным восприятием. А иначе говоря, где философы ушли в чистое умозрение, отказавшись принимать в рассмотрение психологизм, поскольку он всегда субъективен.

Мы даже должны шагнуть дальше, за психологизм, прямо в телесность, рассматривая тело как самостоятельный инструмент познания. Быть может, гипотеза о теле познания тоже ошибочна, но это надо доказать. И я намерен начать это исследование, опираясь на отринутые нами знания древних.

Восточная философия, в частности, индийская, имела весьма разработанную школу познания. Многие увлекаются ею гораздо больше, чем западной философией, поскольку она выглядит чем-то более доступным, чем западная теория познания.

Сравнивая восточную философию с западной теорией познания, понимаешь, что научная теория познания создавалась не для человека. И простой человек просто не в силах ею воспользоваться в своих нуждах, она исключительно для тех, кто посвятил свою жизнь дальнейшей разработке теории познания…

В сравнении с ней восточная философия выглядит гораздо человечней, поскольку прямо учит простого человека, как достичь вершин познания. В отличие от западной философской теории познания восточная философия познания обращается к человеку, то есть прямо к тебе, говоря: если хочешь овладеть познанием, прими и сделай такие-то шаги.

Это подкупает. И люди становятся искателями Страны Востока. Но потом наступает эффект Будды: просветление не приходит и не приходит, а потому увлечение тихо гаснет, а человек, который увлек тысячи людей, становится неприметным, поскольку так и не достиг…

Впрочем есть и такие, кто вроде бы достиг, и даже получил сертификат просветленного, но воспринимается окружающими идиотом, потому что, как сказал один такой просветленный, просветление ничего не дает: как денег не было, так и не будет, как ума не было, так его и нет!

Иначе говоря, человек может пережить какое-то глубокое физиологическое состояние, подобное «остановке внутреннего диалога», как это назвал Кастанеда, но умнее от этого не становится, хотя и обретает право ходить величаво. Физиология позволяет испытать нечто, названное самадхи, но это подобно удару молнии, поломке машины, клинической смерти или выходу из тела – ты просто оказываешься в том мире, где ничего не понимаешь, а твой разум не работает, потому что ты не готов!

Настоящая школа должна бы не засовывать в такие состояния, а готовить к жизни в них. Но школа того, как достигнуть выключения ума, на Востоке есть, а вот школы для выключивших свой ум – нет! К счастью, этого никто не замечает, потому что исходный расчет сделан на то, что и выключения ума никто не достигнет.

Итак, морковка восточной философии не так проста, хотя и заманчива. По-своему она стоит западной философской теории познания в том смысле, что умеет обмануть ожидания. Но чтобы обмануть ожидания, надо уметь увлечь, создав ощущение, что достижение возможно. Поэтому в ней много ценного для ищущего человека.

По большому счету, мне кажется, что из сочетания западной философской теории познания и восточной философии познания может родиться нечто третье. Возможно, это третье – гораздо более действенная и современная школа познания, чем то, что ее породило. Но для этого из обеих школ надо выбрать то, что работает.

Разберем вкратце, что такое восточная философия познания. Точнее, древнеиндийская философия, которой я и хочу ограничиться в этом очерке.

И сразу разделим ее на две части. Первую условно можно назвать философской, хотя с тем же успехом можно было бы назвать религиозной. К ней относятся и Веданта, и Адвайта, и Санкхья. Вторую же можно считать прикладной, но тут опять начинаются тонкости. Вторую можно считать прикладной частью философских школ, а можно считать самостоятельными школами, построенными на прикладной работе.

Объем всех этих учений так велик, что осилить его невозможно. Поэтому желающему приобщиться к древнеиндийской школе познания придется выбирать, а выберет он то, что доступнее вначале. К примеру, йогу. Обычно с нее и начинается интерес к индийской философии. В нашем случае, очевидно, что имеется в виду жнана или джняна-йога. Я предпочитаю писать ее название не на английский лад, а так, как его слышали в России XIX века.

Йога может быть понята по-разному. Так, Евгений Торчинов выделял три вида йоги. Первой он считал психотехнику религиозных и философских учений. «В этом смысле йога характерна для всех религий традиционной Индии, почему и можно говорить об индуистской йоге, буддийской йоге, джайнской йоге и т. п.» (Торчинов, с. 253).

Во втором смысле он называет йогой восьмиступенчатую йогу Патанджали.

А вот третий смысл самый привлекательный для начинающего искателя: «И наконец, в третьем, второстепенном значении слово «йога» означает колдовство, волшебство, магию и магические силы и способности (в частности, «йогини» тантрических текстов – это не женщины-йогины, а колдуньи или бесовки» (т. ж., с. 253–4).

Вот это, кажущееся Торчинову второстепенным значение, мне кажется важнейшим, потому что в нем усматривается та древность, которая уходит корнями далеко за пределы и Веданты, и даже Вед. Эта древность коренится в общей для индоевропейцев, палеоазиатов и других древнейших протонародов культуре, осколки которой мы обнаруживаем с помощью этнографии и антропологии.

Это тот субстрат, из которого рождалось сознание современного человека любой культуры. Эта исходная культура постепенно вытеснялась новыми пониманиями мира и даже изгонялась в ходе всяческих охот на ведьм из всех мировых культур, как тормоз прогресса. В Индии происходило то же самое, шел отбор того, что помогало разуму развиваться в определенном направлении:

«В индуизме… отнюдь не всякий психотехнический (йогический) опыт признавался ценным, то есть ведущим к освобождению. Для того чтобы йогический опыт приобрел ценность, йогическая практика должна была быть правильно сориентирована именно на освобождение, а не на что-либо иное. Но эту ориентацию могут придать духовному деланию йоги только тексты откровения, содержащие подлинное знание (джняна) о характере освобождения, а такими священными и абсолютно авторитетными текстами являются только Веды…» (т. ж., с. 254–5).

Если не считать того, что Веды объявляются таким источником знания, но при этом все школы живут по гораздо более поздним текстам, Торчинов очень прав. Именно так и открывается любая школа познания Индии: сначала ты увлекаешься тем, что тебя научат, как надо познавать, а потом вдруг налетаешь, что тебе объявляют уже открытую истину, которую надо просто принять как религиозную догму. Конец познанию!