«Тем самым, она ставит себе задачу предписывать некоторые нормы самому познавательному процессу…» (т. ж.).

Мамардашвили видит, что такой подход свойственен всей философской культуре XIX и XX веков. Я не вижу, чтобы он изменился и в XXI. Мамардашвили показывает его действие на примере логики Гуссерля. Но при этом мы можем видеть, как те же самые предписания действуют и на него самого.

«Так вот, в этом смысле, говорит Гуссерль, нельзя теорию познания называть теорией. Что не значит, конечно, что в «теории познания» нет теоретической работы, в смысле каких-то идеал-конструктивных построений и пр.; просто здесь предмет не тот, о котором вообще бывают теории» (т. ж., с. 150).

То, как Мамардашвили дальше разбирает Гуссерля, не дает возможности усомниться, что он не просто понимает, что такое «идеал-конструктивные построения», о которых говорит Гуссерль, но и то, что теории бывают о каком-то предмете.

Если мы попытаемся говорить просто, то о каком-то предмете возможны статьи, размышления, даже учебники. Но не теории! Потому что Oscopia в греческом – это не «упорядоченная и обоснованная система взглядов, суждений, положений, позволяющая адекватно объяснять факты, анализировать процессы, прогнозировать и регулировать их развитие», а созерцание, рассмотрение.

Предмет можно рассматривать, можно созерцать, но нельзя рассматривать о предмете! Понимание теории как системы взглядов, а точнее, как видение чего-то строго предписанным способом – это и есть «предписывание нормы самому познавательному процессу», с чем воюет Мамардашвили изнутри этого состояния.

Бороться с чем-то, будучи полностью поглощенным этим, проглоченным Левиафаном научного сообщества, – тяжелая задача. Тем выше подвиг Мераба Константиновича, потому что он приходит ко вполне точному выводу, который мог бы перевернуть мир философской гносеологии:

«Мое предшествующее рассуждение состояло в доказательстве того, что существующие теории познания никакого отношения к действительности не имеют.

Они не описывают действительность, Гуссерль это честно признавал. В этом смысле теория познания не является теорией, она не описывает никакие события» (т. ж., с. 18).

Это утверждение сделано изнутри Левиафана, потому что для Мамардашвили теория по-прежнему должна описывать события, а не созерцать их. Но из этого становится ясно, что современная теория познания дважды потеряла связь с действительностью: сначала перестав быть созерцанием, а затем еще и перестав быть описанием действительности.

Но если ты описал хотя бы действительность «теории», то есть своего подхода к познанию, то ты уже можешь действовать. К примеру, исправлять ошибки. А ошибки теории познания исправить стоит, потому что от нашей способности познавать мир зависит выживание человечества в меняющемся мире.

«Итак, моя мысль состояла в том, что действительная теория познания все же возможна. Но лишь при условии, что она описывает и формулирует не нормы, в которых должен выполняться познавательный акт (что оставляло бы нас в роли ментальных существ, которые изнутри некоторых сущностей наблюдают мир), а является органической в том смысле, что выявляет и затем описывает образования, имеющие собственную, естественную жизнь…» (т. ж., с. 19).

Сумел ли Мамардашвили справиться с той задачей, которую поставил?

Я сомневаюсь, судя по состоянию дел в современной философской гносеологии.

Но я нисколько не сомневаюсь, что задача эта поставлена верно и перешла к нам, кто думает об этом позже.

Поэтому я собираюсь описать другой путь раскрытия способности познания. Но для этого описания другого пути потребуется лучше понять этот, который зашел в тупик.

Мамардашвили заявил сомнение в том, что теория познания является тем средством, с помощью которого можно научиться познавать, поскольку она посвящена не познанию действительности, а выведению правил, по которым должно вестись рассуждение философа.

При этом Мамардашвили говорит о логике, в частности, о логике Гуссерля, не задаваясь вопросом о том, кто в человеке хозяин или источник логики. Так, хозяином дыхания можно считать легкие, а хозяином чувства сытости – желудок. Кто в этом смысле хозяин логики? Логос?

А по-русски?

А по-русски русский философ предпочитает не говорить, и поэтому для него источником логики, скорее, будет ум, чем, к примеру, рассудок. Однако если быть простым, как творцы языка, то логика (λογική) – это, если верить Википедии, – «наука о правильном мышлении»; «способность к рассуждению»; от λόγος «учение, наука». Вот явный пример того, как сообщество предписывает способы говорить и даже понимать.

Логос – это вовсе не учение и не наука. Логос – это исходно «слово», а впоследствии – то, что использует слово, чтобы думать. Поэтому появляется искушение посчитать хозяином логоса ум. Однако в русском языке есть особое имя для говорящего, а точнее, рассуждающего ума. Это рассудок. Рассудок рассуждает.

При этом рассудок хоть и проявление ума, но все же это часть разума. Так что можно называть его рассуждающим разумом. Разум – не наука, разум – это тот орган, что создает учения и науки! Но наука не знает различения ума, разума и рассудка. Поэтому, когда ученый уверенно высказывает свои глубокие мысли о природе логики или сомнения, он очень-очень неточен, поскольку не выверял понятия, которые использует.

Когда это делает иноязычный мыслитель, мы можем списать странности его речи на неточность перевода. Так, к примеру, когда один из творцов американского прагматизма Чарльз Пирс рассуждает о «руководящем принципе вывода», то есть об одной из логических процедур, он может себе позволить отнести это к работе ума:

«Подразумевается, например, что существуют такие состояния ума, как сомнение и верование, что возможен переход от одного к другому, причем объект мышления остается тем же самым, и что этот переход подчиняется некоторым правилам, которыми одинаково связаны все умы» (Пирс, с. 299).

Думающий человек уже мог бы усомниться в точности этого высказывания, поскольку никто не доказал, что подобные состояния свойственны именно уму. И даже если бы переводчик перевел английское слово как мышление, все же остается недоказанным, что эти сомнение и верование – состояния мышления. Но мышление было бы уместнее, поскольку дальше речь в переводе идет об объекте мышления.

Но как такое возможно: говорим об уме как о мышлении?! Мышление должно мыслить. Ум – думать! Если быть буквально точным, конечно. Но вот тут и вспомнится Мамардашвили с его сомнениями: сообщество предписывает не только, как говорить правильно и как правильно мыслить, оно еще и предписывает нужный уровень неточности, чтобы оставалась возможность не выявить, что король голый.

Поэтому читаем у А. В. Гостева в статье, посвященной мышлению у Аристотеля, пример санкционированного философским сообществом использования понятий с большим уровнем неточности:

«Попадает в поле зрения философов и мышление. По крайней мере, слова νοῦς (ум), νοείν (мыслить), λόγος в философии появляются» (Гостев).

В греческом не менее десятка синонимов, передающих значение «мыслить». Но кто бы какое греческое слово для передачи этого значения ни использовал, он не будет мешать в одну кучу нус и логос, понимая, что это для любого греческого мыслителя разные вещи. Однако не для русского! После того как русская наука отказалась использовать слова «ум», «разум» и «рассудок» в психологии, у нее остались только «мышление» и «интеллект»…

Но если мы попробуем говорить о том же самом на русском языке, то обнаруживаем достаточное обилие, как говорится, специальных терминов, то есть имен, описывающих все необходимые нам для познания способности и органы. И, в частности, рассудок.

Поэтому, возвращаясь к Пирсу, выделю главное, что дает нам рассуждение. Его наблюдение полностью отвечает понятиям, из которых исходил в своих сомнениях Мамардашвили: