© Шевцов А., 2025.

© Издательство «Роща», оформление, 2025.

Ведогонь – это нечто вроде теории познания в те времена, когда познание наши предки знали, а вот про теорию еще не слышали. Да и теорией в современном смысле это искусство называть нельзя, потому что это больше практика, чем теория. Так что если уж использовать греческие понятия, то Ведогонь – это больше техне, чем теорейн. А если и теория, то понятая именно в исходном значении этого греческого слова – как созерцание, да и то созерцание в действии.

Созерцание и видение – основные способы обретения знания человеком. Поэтому книга о Темной – это учебник улучшения своей способности видеть для обретения знаний, которые недоступны человеку в обычном состоянии.

Но что такое греческое созерцание? Если переводить его в понятия буквально, то это умозрение. Иначе говоря, способность пользоваться Оком ума, чтобы рассмотреть вещи, обычному восприятию недоступные. Вроде слов, понятий, образов, рассуждений. Ведогонь в этом отношении – искусство телесное. Оно от телесных органов чувств не просто не отказывается, оно даже создает новые телесные органы. Вот только тел у человека по народным представлениям несколько!

Поэтому Ведогонь развивает те органы восприятия, которые принадлежат не физическому телу, то есть Тели, как это называлось, а телу особому, выращенному для путешествий вне физической оболочки.

Это особое тело подобно тем телам, про которые древние говорили, как про бессмертный или золотой зародыш, который живет в глубине каждого человека. Древние китайцы называли его Сянь Тай, ведические индусы – Хираньягарбха. Так что мифология этого понятия достаточно глубоко разработана.

У славян, в частности у южных и восточных, это тело назвалось Ведогонь. Владимирские мазыки, у которых мне довелось познакомиться с этими представлениями, называли его Ведогонцем, а Ведогонью называли самое искусство выращивания Ведогонца для полетов вне тела.

Но суть их представлений о Ведогони была не в достижении бессмертия, а в познании, точнее, в ведении, что и слышится в имени этой сущности – Ведогонец. И тут надо сразу сказать, что их понятия о познании и ведении вроде бы были мне понятны, но исходно вызывали вполне отчетливое недоумение, которое удалось осознать, только заглянув в труды хороших языковедов, исследовавших разницу между знанием и ведением.

Академик О. Н. Трубачев, подводя итоги усилий многих исследователей, писал об этом:

«Изучение истории употребления термина “знать” позволяет установить отличные сферы употребления для разных индоевропейских основ со значением “знать”.

Так наряду c *gene– “знать” индоевропейские языки знают другой важный корень: *uoid, сравни греческое oida, славянское vedeti и родственные.

Сравнение *gene– и *uoid– показывает, что они не были синонимичны и четко разграничивались в употреблении» (Трубачев, с. 156).

Знать во времена, предшествовавшие даже индоевропейскому языку, относилось к телесному знанию, знанию по крови, как узнавать своего по внешнему виду, знать по роду, знать по матери, откуда и взялось выражение «познать жену свою». Ведение обозначает познание всего остального, кроме тела.

«Таким образом, термин “знать” оказывается связанным с древнейшим термином родства, родового строя. История наиболее важных индоевропейских терминов “знать” сводится к следующей схеме:

* gen-I “рождаться, быть в родстве” → *gen-II “знать[человека”;

* ueid– “видеть” → *void– “знать[вещь”» (т ж, с 157).

Мне эта отсылка к древнему подходу к познанию важна, в первую очередь, с точки зрения характеристики той теории познания, которой на сегодняшний день обладает философия и зависимая от нее психология. Положение дел в теории познания не раз подвергалось критике, и, к примеру, такой авторитетный философ, как Л. А. Микешина, прямо говорила о том, что дела в этой дисциплине запутаны и использовать ее затруднительно.

Однако эти мысли были высказаны Мерабом Мамардашвили еще полвека тому назад, и высказаны, что называется, так, что желающему раскрыть способность к познанию его подсказок будет достаточно, чтобы понять, куда двигаться. Его философские сомнения, как когда-то сомнения Декарта, позволяют определиться с направлением.

Современная европейская философия выросла из сомнений Декарта. Все, в чем можно усомниться, не может считаться надежным основанием для построения рассуждения, вот как его поняли. И единственное, в чем не смог усомниться Декарт, – в том, что он сознает себя сомневающимся. Это суть его метода.

Таким образом перед последующими поколениями философов встал выбор: идти путем вглядывания в самого себя и овладения искусством самонаблюдения или же идти путем рассуждения, создавая в качестве главного инструмента познания язык, описывающий законы рассуждения.

В сущности, и тот, и другой путь не были такими уж откровениями и были известны гораздо раньше. Поэтому многие исследователи, приняв картезианский подход, забывают о нем и избирают себе иного основоположника. Но мышление при этом, что бы ни изучал такой мыслитель, у него остается картезианским, то есть стремящимся обосновать истинный способ рассуждать, то есть описать такое рассуждение, в котором рождается познание действительности.

Знать и уметь строить рассуждение необходимо. Но рассуждение коварно. Этот способ опасен тем, что он позволяет побеждать других людей, показывая им, кто тут самый умный, и при этом он уводит от действительности того мира, в котором мы живем, в мир идеальных сущностей. Об этом все знают, но социальные связи внутри философского сообщества удерживают философов в этом выборе, делая иные выборы чуть ли не предметом презрения.

Одно из самых изящных сомнений в этом методе Мераб Мамардашвили высказал еще в 70-х годах прошлого века, когда размышлял о том, «каким образом, например, социальные связи или социальные содержания воздействуют на познание?» (Мамардашвили, с. 13).

В этой работе Мамардашвили говорит обо всей школе гносеологии или познания, которой придерживаются европейские философы, передавая ее из поколения в поколение:

«…унаследованная теория познания есть нормативная или «законодательная» теория познания. Она эксплицирует связи и смыслы, регулирующие выражения познавательных формаций, и эксплицирует их с точки зрения того, какими эти последние должны быть» (т.ж., с. 13).

Эксплицировать – это всего лишь объяснять или растолковывать. Мамардашвили не хочет говорить просто, потому что сообщество ожидает от него, чтобы он говорил сложно. Тогда он свой. Сообщество философов чужих не впускает. Но при этом это слово делает очевидным, что речь идет именно о творении языка философии или языка теории познания. Толковать то, что управляет выражением познавательных «формаций», с точки зрения того, какими эти «формации» должны быть, – это предписывать, как говорить, чтобы тебя приняли.

Что такое «формации», не знал никто, включая самого Мамардашвили. Это не содержательное слово, хотя оно и намекает на «форму» выражения смысла, но именно за способность к словотворчеству его и ценили в философском сообществе. В мире, где ты посвятил себя познанию, а познание возможно лишь как творение языка познания, человек, способный творить правильный язык, обретает значимость прокладывателя путей и дает надежду, что из тупика можно выбраться!

Но, распознав работу с языком, мы можем пока разделить то, что говорит Мамардашвили, на то, что он говорит для своего социума, и на то, что он говорит о познании. И получается, что о познании он говорит, что от предыдущих поколений философов наша наука о познании унаследовала вложенные в сам способ говорить законы того, как надо познавать: