Хотя в конце концов жителям Ракулы, похоже, удалось избежать юридического преследования, Министерство культуры Архангельской области, а также многочисленные российские горожане в социальных сетях в самых резких выражениях осудили использование современных строительных материалов и тот факт, что ремонт производился наемными рабочими, а не подготовленными экспертами, сославшись на непоправимый ущерб, нанесенный часовне, а через нее – местной и национальной истории. Архангельские чиновники и интернет-критики, скорее всего, никогда не посетят Ракулу, однако их озабоченность сохранением исторического наследия (материальность в диахроническом смысле) заставляет их усомниться в праве жителей деревни самим отремонтировать часовню и использовать ее как часть их собственного жилого пространства (материальность в синхроническом смысле). Судя по всему, в глазах многих россиян полуразрушенная деревянная часовня как свидетельство «древности» России перевешивает отреставрированную деревянную часовню в роли центра социальной жизни северорусской деревни.

Любая историческая трансформация неизбежно проявляется через материальность. Вот почему у политических, социальных и культурных деятелей нет иного выбора, кроме как материализовать свои видения прошлого, настоящего и будущего в объектах. И все же предметы часто сохраняют свою собственную историчность, или новые историчности рождаются в процессе их производства и использования. Разрыв между доминирующими темпоральными режимами и историчностью объектов – вот где рождается потенциал для социальных и политических конфликтов, будь то в глобальном масштабе, например в связи с текущими спорами о быстрой моде или украденных предметах искусства в западных и российских музеях, или в гораздо более локальных контекстах, таких как сохранение исторического наследия в маленькой деревне Ракуле.

В рассказе о раннем этапе развития советской энергетики я пойду неканоническим путем, обойдя стороной информацию о крупных успехах и основных объектах электрификации. В центре внимания будут три технологических проекта: небольшие сельские электростанции, технологии передачи электроэнергии постоянным током и электротрактор. Все три примера не стали полностью успешными или массовыми и тем не менее оказались символическими воплощениями идеальной картины советского электрифицированного будущего, отражающими желательные сценарии технологического прогресса, обеспечивающего социальное благополучие.

Воплощение представлений о будущем в конфигурации технологических проектов американская исследовательница Шейла Ясанофф обозначила как «социотехническое воображаемое»1. В дизайн и проектные характеристики технологий оказываются «зашиты», вписаны представления об идентичности сообщества и желательных сценариях будущего. Концепция Ясанофф указывает на взаимное конструирование или соконструирование технологий и общества. С одной стороны, технические артефакты предлагают новые способы действовать, провоцируют определенные способы социальной организации и взаимодействия. С другой стороны, сами технологические артефакты – это воплощение ценностей, страхов, надежд, ожиданий. В разных сообществах они могут быть разными, а значит, будут неодинаковыми и технологии (научно-техническая политика, реализация проектов, конкретные технические решения).

Кроме выполнения прямых утилитарных функций, технология также служит символическим или идеологическим задачам. Как отметил историк Пол Джозефсон, к таким задачам относятся демонстрация национальной мощи, легитимация власти в глазах граждан, иконическая репрезентация достижений2. Для советской системы масштабные технологические объекты были важны как утверждение превосходства социалистической системы над капиталистической. В рассматриваемых кейсах принципиальным оказывается то, что вышеназванные технологии не стали повсеместными и не получили развития, которое им прочили на этапе разработки. Но даже на уровне прототипов, экспериментальных образцов или не вполне успешных технологических форм они оказались яркими символами будущей советской электрификации или, точнее, идеального электрифицированного коммунистического мира будущего. Мира, в котором за счет технологической инфраструктуры будет достигнуто изобилие, равенство, сняты различия между центром и периферией, городом и деревней, а комфорт и прогресс будут обеспечены повсеместной подключенностью к охватывающей все пространство страны энергетической сети.

Обращаясь к языку описания, выработанному направлением социальной оценки техники (Technology Assessment), можно говорить об описываемых энергетических объектах как о своего рода «медиумах будущего», или «технических гештальтах будущего» (Армин Грюнвальд) – технологических формах, воплощающих конструктивную и социальную идею3. Прототип будущих технологий становится фигурой будущего в настоящем и указывает на характер требований, предъявляемых к технологиям, а также на необходимые точки приложения научных и материальных ресурсов.

Советская электрификация была не просто технологическим или инфраструктурным проектом. Ленинская формула коммунизма, выраженная в формуле «Советская власть плюс электрификация всей страны», фиксировала сложную позицию электричества на рубеже веков как точку концентрации технического, политического и социального воображения. В советском контексте сплошная электрификация описывалась как инструмент и ресурс тотального обновления – ландшафта, промышленности и самого человека, как путь к материальному изобилию, равноправию и справедливости. Представления о будущем были вписаны в дискурс об электричестве, который проговаривался и кристаллизовался в перекличке между политическими текстами, планами развития промышленности, инженерной документацией, художественной литературой и искусством.

Электричество обеспечивало энергообмен, в который включались и топливо, и машины, и политическая воля, и жизнь рабочих, и пропаганда электрификации. В раннесоветский период, когда электрификация в большей степени существовала в форме плана, воображаемого образа и риторических описаний, электричество не могло быть только технологией, оно неизменно интерпретировалось как инфраструктура революции. Представления о желаемых траекториях развития технологий определяли подходы к организации технологических проектов, футуристический импульс был включен в проектную документацию энергетической программы и определял способ описания электрификации как желанной неизбежности. Историк культуры Илья Калинин фиксирует визионерский характер рассуждений об электричестве в 1920‑х, указывая на разрыв между отсутствующей в реальности инфраструктурой и фигурами воображения как на дискурсивную инфраструктуру, обеспечивающую развертывание электрификации. «Социалистический дискурс электрификации» кристаллизовался и ретранслировался в массы, создавая общую повестку технологического обновления, обосновывая взаимосвязь электрификации и политического обновления4.

Электроэнергия с ее потенцией превращения была созвучна духу политической революции. Физические свойства электричества превращать различные формы энергии друг в друга (тепловую, кинетическую, электрическую) создавали условия для революционного сдвига в организации промышленности – энергия от центральной станции и электропривод позволяли преодолеть границы индивидуального капиталистического предприятия и сформировать единое энергетическое хозяйство. Универсальность и трансформативные возможности электричества были определяющими характеристиками новой технологии, способной обеспечить одновременно обновление экономики и политики. При этом отставание материально-хозяйственного обновления от политического наделяло дискурс и практики электрификации мощным идеологическим звучанием, превращая «План электрификации РСФСР» во вторую программу партии. Сопряжение энергетической инфраструктуры, политического и культурного преобразования, а также визионерских сценариев изобильного и равноправного будущего характерны для раннесоветского дискурса модернизации.