– Я и не горжусь, – буркнула я. – Слушай, а у тебя тут вроде море есть?
– Кстати, да, – встрепенулся Уланов и схватил меня за руку. – Пойдем. Ты знаешь, у меня есть собственный спуск к морю и собственный пляж. Ну, временно мои, я пока все это не купил… Слушай, тебе не жарко в этой синтетике?
По мощеной дорожке мы обогнули дом. На обратной стороне был такой же сад, только запущенный. Широкие ступени спускались к морю. Это было впечатляюще. За ворохом зелени, за полоской золотистого песка простиралась безбрежная масса воды. Сегодня был штиль. Солнце отражалось в воде, дробило ее на зоны: синяя, голубая, бирюзовая. Это было просто дьявольски красиво. Микроскопические волны набегали на пляж, пенились. Поблескивал песок, который разравнивали граблями. На горизонте белел одинокий парус, ближе дрейфовал белоснежный катер. Ширина пляжа составляла порядка ста метров. С запада и востока он ограничивался большими бетонными блоками. Не удивлюсь, если и там стояли защитные системы. На пляже не было ни души. Сбоку притулился туалет, кабинка для переодевания. Шезлонги, зонтики, складной столик.
– Ну, и как тебе? – хитро щурился Уланов. – Что ты видишь загнивающего в этом Западе? Лично я – ничего. Запад как Запад. У них все для людей. А слово «загнивающий» придумали наши божки, чтобы не травмировать собственных граждан. Загнивает Советский Союз, и вот это, к сожалению, факт. Ладно, сегодня без политики… Люблю сюда приходить, – признался Уланов. – Сидишь себе, красота, пиво попиваешь, кораблики в бинокль рассматриваешь…
– В бинокль? – уточнила я.
– В него, – кивнул Уланов. – В доме есть самый настоящий полевой бинокль. Понятия не имею, откуда он взялся и кто тут обитал до меня. Висит в гостиной между штурвалом и рогами американского оленя… Искупаться хочешь?
– Хочу, – призналась я. – Только купальник дома оставила.
– Не беда, – уверил Уланов. – Мы тебе десять купальников подберем. Вот прямо сегодня и закажем. А пока можно без купальника, кто тебя увидит?
«Ты увидишь, – подумала я, – и целая куча агентов ФБР, которым нечем заняться, кроме как глазеть на голых баб».
– Спасибо, отклоняется, – отказалась я. – А вдруг медуза за что-нибудь схватит? Сами голыми купайтесь.
Он как-то невзначай оказался рядом, взял меня за плечи и развернул. Я не вырвалась, но вся сжалась, плечи стали деревянными. Он придирчиво смотрел мне в глаза.
– Признайся, душа моя, мы еще не в разводе?
– В каком смысле? – не растерялась я.
– Думаю, в прямом. Тебе ничто не мешало развестись с предателем и ренегатом. Советский загс с удовольствием бы это сделал. Это просто. Проще, чем когда супруги рядом и начинают что-то делить.
– Да не разводилась я с тобой, – фыркнула я. – Не веришь, проверь. Это ведь несложно? Паспорт, к сожалению, показать не могу. Твои бывшие коллеги сказали, что больше он мне не понадобится.
– Почему не развелась? – настаивал Уланов. – Признайся, все еще любишь меня?
Я просто не знала, что можно развестись. Не до развода было. И что бы это изменило с уже приклеенным ярлыком? Но для пользы дела я потупилась и смущенно призналась:
– Да, люблю, хоть ты и сволочь редкая… Доволен? Хотела забыть, но не смогла… Но это ничего не значит, Уланов…
Он схватил меня за талию и начал тискать. Я и эту атаку выдержала. Но сама едва стояла на ногах – он это заметил и повел меня в дом. Из дома как раз удалялась экономка Мэрилин – стрельнула глазами. Уланов напустил на себя отсутствующий вид. В дом агентов ФБР не пускали. Горничная Бетси возилась с метелкой в кухонной зоне. Она была какой-то незаметной. Я ни разу не посещала американские дома, с любопытством озиралась. Огромная кухонная зона совмещалась со столовой – духовки, плиты, вытяжки, хитроумные устройства, о назначении которых я даже не догадывалась. Пестрое половое покрытие, монохромные стены, какие-то картинки абстрактного содержания. Справа целая анфилада – гостиная, кабинет, бильярдная. Современная мягкая мебель, телевизор с примкнувшей к нему видеосистемой. Широкая лестница с перилами уводила на второй этаж.
– Скромное жилище советского перебежчика, – самокритично возвестил Уланов. – Комнат шесть или семь. Два санузла, две душевые – еще один комплект на втором этаже рядом со спальней. Жить можно, если особо не придираться. Только не делай вид, будто тебе неинтересно.
– Хорошо, не буду, – вздохнула я. – Кстати, перечисляя обслугу, ты не упомянул повариху. Эта ставка не предусмотрена? Вы здесь что-нибудь едите?
– Милая, прости! – ахнул Уланов. – Ты с дороги, ты голодна! Открывай скорее холодильник и что-нибудь в нем найди! Мне жаль, но в этом доме никто не готовит. Готовую пищу привозят из ресторана «Бразилио» в Кармелло. Этими вещами заведует Мэрилин. Иногда еду довозят еще теплой. Мы не привередливы, дорогая, согласны на устриц и кальмаров. Но ты не представляешь, как порой хочется картошки с селедкой…
– Уланов, вы тут в своем уме? – ужаснулась я, распахивая двустворчатые двери холодильника. Там были только полуфабрикаты. Осторожно извлекла палку копченой колбасы, стеклянную банку с овощными консервами.
– Я спасен, – пробормотал Уланов, – ты же классно готовишь, Сонька! Нам нужно лишь делать правильные заказы. Перенацелим усилия Мэрилин на русскую кухню…
– Так, стоп, – опомнилась я. – Это не слишком, дорогой? Снова в кухонное рабство? По-твоему, я за тем тащилась в такую даль? Пусть Мэрилин и дальше разогревает ресторанную еду… Ну ладно, – смягчилась я, заметив расстроенный лик благоверного, – может быть, однажды или раз в неделю…
– Годится, – согласился Уланов.
– А вообще-то, будучи порядочным сыном, ты мог бы затребовать и маму, – добавила я. – Если здесь, как ты уверен, настолько хорошо, то почему бы ей остаток жизни не провести в Америке? У тебя ведь есть возможность это сделать? Удивляюсь, почему ты об этом не подумал.
Уланов задумался и как-то даже смутился.
– Нет, – покачал он головой, – мама не сможет поступиться принципами. Это советская пропаганда, детка. Есть люди, просто одержимые ею. Они лишены гибкости. Опять же память об отце, дача, которую она ни на что не променяет…
– Аргумент, – согласилась я. Дача – это серьезно. Это дополнительный фактор, привязывающий советского человека к родной земле.
Есть не хотелось. Я блуждала по комнатам первого этажа, с удивлением обнаружила, что кабинет заперт (а ключ с брелоком – на штанах Уланова). Поднялась наверх. Муж, как верная собачка, тащился следом. Но я не верила в эту верность. Она лишь ширма. Из памяти не выводились синяки и шишки, полученные при общении с данным индивидуумом. На втором этаже было меньше пространства, но светлее. Небольшой «предбанник», короткий коридор, опочивальня с окнами, выходящими на три стороны света. Центральное место помещения занимала кровать, куда, помимо нас с Улановым, вместилась бы еще экономка, а также парочка других красоток. Платяной шкаф, трельяж, книжные полки. Главное окно, расположенное напротив кровати, выходило на море. Открылся частный пляж, на котором я уже побывала, бескрайняя синяя гладь, сливающаяся с небом. Я распахнула окно – створки отзывчиво разъехались. Для стеснительных оконная рама снабжалась тюлем.
«Так, не поддаваться соблазнам, – приказала я себе. – Иначе покатишься по наклонной, никакой КГБ не остановит!» Я отошла от окна. Имелись еще два – на запад и восток. Из первого открывался урезанный вид на участок, непроницаемый забор за ветвями деревьев. Соседний дом практически не просматривался, виднелась лишь часть мансарды, единственное окно, задернутое шторой. Дом, по-видимому, не впечатлял габаритами и ценой. На востоке, где проживал участник всех американских войн, также обзор был неважен. Второй этаж, если таковой существовал, вообще не просматривался. Деревья сжали ограду с обеих сторон, с гребня забора свешивались охапки вьюна.
Я вздрогнула, услышав за спиной выразительное покашливание. Уланов задержался внизу, теперь был здесь. Неслышно поднялся по лестнице, вошел в «предбанник». Вот же чертов лис! Я отшатнулась от окна, словно делала что-то незаконное. И уже в следующий миг любовалась его лучащейся физиономией.
