Я не могла думать.

Густой туман застилал сознание, оставляя место лишь боли: острым уколам в каждой конечности, гулким ударам в висках и за глазами, сухости в горле, грызущему голоду в пустом желудке. Я не понимала, что со мной произошло и где я нахожусь.

И даже кто я.

Грудь едва заметно дрогнула, когда я сосредоточилась на руках и ногах, но единственное, что мне удалось, — это слегка согнуть пальцы ног о что-то мягкое. Возможно, я лежала на кровати. Но на чьей? Не уверена, что это имело значение.

Собрав остатки сил, я всё-таки приоткрыла губы. Лёгкий вздох приподнял грудь, и я вдохнула аромат. Хвойный… насыщенный пряный… и что-то ещё. Запах был восхитителен.

Я… обожала этот запах.

Этот аромат одновременно утешал и делал кожу будто слишком тесной, тело ныло от жгучей потребности, такой же всепоглощающей, как и острая, режущая голодом боль. Казалось, грудь глухо вибрировала, а во рту покалывало. Я хотела, чтобы этот запах окружил меня. Хотела утонуть в нём.

Мои клыки заныло, и я…

Мне нужно было питаться.

Вот он — источник голода и леденящей, до костей пронизывающей боли в груди. Отчаяние поднималось, лаская нити эфира, свернувшиеся внутри. Суть вспыхнула слабо, и звуки постепенно вернулись. Далёкие крики птиц. Мягкий шелест ветра. Низкое гудение чьих-то голосов. Двое мужчин говорили вполголоса. Я сосредоточилась на одном. Сначала слова были неразличимы, но… его голос — глубокий, певучий. В воображении вспыхнули глаза цвета тёплого мёда и смуглая, песочно-золотистая кожа. Томительное чувство в груди вспыхнуло ярче, сильнее.

Слова становились отчётливее.

— Сколько? — требовательно спросил он, в голосе звучало сдержанное раздражение.

— Сейчас? Похоже, столько же, сколько раньше. Ещё восемь, — ответил второй. Его голос тоже показался знакомым. — Вознесённые на этот раз все собрались в одном поместье в Люксе. Ситуация та же, что и в прошлые разы.

Где-то внутри поднялись горечь и отвращение, но я не могла понять, почему. Желудок болезненно сжался.

— Киерен там? — спросил он.

Киерен.

Имя казалось знакомым. Важным. Я попыталась ухватить, почему, но туман всё ещё окутывал мысли.

— Нет. Он, похоже, вырубился прямо в зале Совета, — отозвался другой. — Я могу сходить и…

— Не буди его, — перебил первый. — Пусть спит.

Я не могла вспомнить, о чём именно они говорили. Знала только одно: я голодна. До отчаяния. Но где-то в глубине сознания жила смутная уверенность, что услышанное должно меня тревожить. И будет тревожить.

Но голод…

Я услышала мягкий щелчок закрывающейся двери, и запах усилился, когда шаги приблизились.

Шёпот предупреждения шевельнулся, пока во рту не появился странный привкус — густой, как жирные сливки, терпкий, с лёгкой жгучей кислинкой… привкус ярости. Я втянула ещё один, более глубокий вдох.

Шаги остановились.

— Ты…? — Он осёкся после двух слов, но я уже знала, что это он. Тот, чей голос странно завораживал меня. — Ты вернулась ко мне?

КАСТИЛ

Надежда.

Надежда — чертовски странное и мощное чувство. У неё есть сила заставить даже самых циничных из нас поверить в чудеса. Но есть в ней и сила разрушить целый мир.

И вот я стоял на грани: между верой в чудо и краем, где мир готов разлететься по швам, пока секунды превращались в минуты. Я не двигался, наблюдая, как грудь Поппи поднимается и опускается в этом лёгком ритме, который я уже успел и полюбить, и возненавидеть. Я не мог. Я не моргал. Не мог. Казалось, я сам не дышу, хотя сердце гулко билось.

Грудь Поппи поднялась глубже, чем прежде.

Ноги словно превратились в желе, кости — в жидкость. Я едва держался на коленях, чувствуя себя до чёртиков слабым, пока тени под её глазами медленно отступали, переставая придавать нежной коже синеватый, болезненный оттенок.

Я пошатнулся и сделал шаг к кровати на этих предательски подгибающихся ногах. Рот открылся, но язык и голосовые связки отказались повиноваться. Будто я утратил способность говорить. Или связно думать, потому что в этот миг я не был уверен, действительно ли почувствовал присутствие Королевы Богов. Не знал, вижу ли то, что думаю, что вижу.

Её рука… шевельнулась?

Там, где ладони покоились на животе, мне показалось, пальцы дёрнулись.

Сердце ударилось о рёбра, когда мой взгляд скользнул по её телу. Под тонким покрывалом пошевелилась стопа, пальцы ног сжались.

Во рту пересохло.

Она просыпалась.

Я сделал ещё один шаг к кровати.

Грудь Поппи снова поднялась — глубже, дольше.

Низкое, грудное мурлыканье вырвалось из её груди, напомнив мне о крупной, довольной кошке. Этот звук отозвался во мне резкой вспышкой желания, но я почти не чувствовал её, когда опустился рядом с ней. Или рухнул. Её губы приоткрылись, блеснули кончики клыков. На языке отозвался сладкий, чуть резковатый привкус.

Руки дрожали, когда я сосредоточился на её пульсе. Он бился в унисон с моим.

Хороший знак.

Опершись ладонями о постель, я наклонился ближе.

— Пожалуйста, — выдохнул я. — Пожалуйста, открой глаза, Поппи.

Её вдох стал резче. Ресницы дрогнули —

Поппи резко рванулась, вскочила на колени. Внезапное движение отозвалось волной боли в её застывших мышцах — я почти чувствовал это, пока она резко повернула голову ко мне.

Время замерло, когда наши взгляды встретились. Инстинкт подсказывал, что она оценивает меня, пробуждая эфир внутри. Но я, дурак, не мог оторваться от её глаз… Калейдоскоп бушующих зелёных, синих и карих оттенков, прорезанных серебристыми прожилками. Лишь за её зрачками таился намёк на алый — тень в серебристом сиянии.

Ни следа Колиса.

И ни следа той Поппи, которую я знал, — только хищный взгляд, каким я сам глядел на добычу.

Но это не было чем-то необычным. Даже атлантийцам нужно несколько мгновений, чтобы осознать себя после Очищения. По крайней мере, я продолжал повторять это себе, оставаясь совершенно неподвижным.

Я вытянул чувства навстречу её взгляду. Вкус, что я уловил, был смесью смятения, жгучего голода и чего-то неразгаданного. Но там не было ни гнева, ни страха.

И это тоже был хороший знак.

И то, как она смотрела на меня, тоже было хорошим знаком — в этом взгляде не было хищности. Скорее жажда.

Хотя… может, и нет, потому что Поппи плавно, почти потусторонне изящно, перешла в низкую стойку.

Эфир забился сильнее, будто откликаясь на то, что струилось в её венах.

Сила.

Древняя, первозданная, безудержная сила. Я чувствовал: сейчас эта суть ослаблена, но надолго так не останется.

Она была опасна.

Но и я тоже. Эфир во мне пульсировал, пробуждая инстинкты, что носят в себе все Атлантийцы стихии: желание заставить её бежать, чтобы догнать; потребность подчинить. Но сейчас эти инстинкты усилились. Стали острее.

За её зрачками закружились алые нити и тени, когда она чуть наклонила голову. Низкое рычание прокатилось из её груди, и всё моё естество уловило в этом вызов. Но в этом предупреждении звучало не только это.

Голод.

Грудь сжала невидимая хватка. Мне больше всего хотелось подставить ей свою вену, утолить боль, которую она чувствовала, но если Колис всё ещё скрывается где-то внутри…

Чёрт.

Слова с трудом прорвались наружу:

— Пожалуйста, — сипло повторил я. — Прошу, дай знак, что это ты. Только ты.

Тело Поппи вздрогнуло, глаза чуть расширились. Её замешательство стало сильнее, но я… я снова ощутил сладковато-острый вкус. Не предвкушение и не волнение. Даже не простую потребность. Больше… как тоска.

Я резко вдохнул.

Её взгляд опустился, тело напряглось, прежде чем она подняла руку и потянулась вперёд —

Но тут же отдёрнула её.

— Что? — Я опустил глаза, сердце пропустило удар, когда понял: она тянулась к кольцу. Я снова взглянул на неё и приподнял руку.

Горло её задрожало в низком предупреждении.

— Всё в порядке, — спокойно сказал я, стараясь, чтобы голос звучал мягко и успокаивающе, когда её взгляд вновь встретился с моим. Надежда дрогнула внутри, пока я медленно откинулся назад, давая ей пространство. — Ты ведь за ним потянулась, да? — Один уголок губ приподнялся. — Всегда любишь всё трогать. — Я коротко рассмеялся, и, чёрт, это был самый настоящий смех за последние дни. — Хочешь его обратно? Это моё кольцо, то самое, что ты носила, но я держал его… пока ты спала. Можешь забрать, — предложил я, потянувшись к кольцу.