Глава 9

Ночь опустилась вместе с новостью: отец отправился сопровождать полк через Кровавый Лес. Два, максимум три дня — лишь небольшая задержка. Когда он вернётся, мне придётся с ним поговорить.

Отложив перо, я сложил пергамент. Было уже поздно: я закончил разбирать документы о небольших фермерских общинах за пределами Ивовых Равнин. Перри поручили привести в порядок записи Кровавой Короны, и, как и ожидалось, там царил хаос. Разбирая их, он наткнулся на прошения жителей деревень между Карсодонией и Ивовыми Равнинами — просьбы, постепенно перешедшие в отчаянные мольбы прислать стражу против атак Крейвенов. Перри отметил, что все прошения были отклонены. Как и просьба увеличить земли под посевы. Не удивительно. Кровавая Корона никогда не заботилась о смертных и их нуждах. Крайне недальновидно. Эти земли кормили столицу, Три Риверс, Уайтбридж и Ивовые Равнины. Без крестьян или новых угодий столица рано или поздно останется без пищи. А голод ведёт за собой болезни. Даже у Исбет хватало ума понимать, что будет — и уже происходило. По докладам, голод стал постоянной тенью Крофтс-Кросса, беднейшего района столицы. Перри приложил заметки о вспышках чахотки. Болезнь дойдёт до Нийской реки и дальше, до купцов и ремесленников. Исбет жила достаточно долго, чтобы видеть это снова и снова. Но будто у них и не было плана на будущее.

Возможно, его и правда не было. Она хотела лишь возрождения Колиса и была безумна настолько, что готова была рискнуть всем — даже собственной жизнью — ради мести за утрату ребёнка и сердечного спутника.

Когда-нибудь мы очистим Кровавый Лес от Крейвенов, но сначала нужно покончить с Колисом. А пока я делал то, что возможно. Утром отправлю стражу — немного, но их присутствие поможет. Я также одобрил расширение пахотных земель и распорядился выяснить, есть ли в Крофтс-Кроссе люди, умеющие или готовые учиться работать на земле. Этого тоже надолго не хватит. Особенно когда атлантийцы начнут переселяться на запад — что неизбежно. Но ближе к Скоту есть земли, вроде Ирелоуна или Помпея, которые можно развивать для сельского хозяйства.

Эта мысль напомнила, как в детстве я наблюдал за крестьянами в полях за Эваэмоном — за их мозолистыми, но уверенными руками, что вытягивали жизнь из земли. В их труде была особая сила и спокойствие. Я смотрел на них и думал, каково было бы сменить меч на плуг. Чёрт, и сейчас думаю: что, если отказаться от всего — от титулов, войн, богов? Просыпаться вместе с Поппи с восходом солнца, ухаживать за полями, а управление миром оставить тому, кто лучше подходит?

Тёплая дрожь пробежала по груди, вырывая из раздумий. Я напрягся, перевёл взгляд на дверь, прижав ладонь к сложенному пергаменту.

Киерен.

Я замер, склонил голову. Через несколько мгновений послышались его шаги. Челюсть дёрнулась, когда он приблизился. Кулак сжал ткань брюк. Я поднялся, сам не осознавая, как подошёл к двери и остановился перед ней.

В тишине покоев я знал: он слышит мои шаги. Наверняка уже уловил мой запах. Опустив взгляд, заметил, что рука зависла над ручкой.

Сдержав проклятие, я закрыл глаза и прижал ладонь к двери. Киерен не постучал. Не сказал ни слова. Я опустил ментальные щиты. В голове стояла такая же тишина, как и в комнате. Не знаю, сколько времени я простоял так, прежде чем услышал, как он уходит, и больше не почувствовал его присутствия.

Грудь потяжелела вновь. Я отстранился от двери, привёл себя в порядок, снял сапоги и лёг рядом с Поппи. Усталость ломила кости, но сон не приходил. Я делал то, что с самого начала её стазии: говорил с ней. Рассказывал, что чувствовал, когда узнал, что Аластир похитил её, и о том ужасе, что испытал, когда увидел болт в её груди. О том, как гордился, когда она спасла ребёнка в Саионовой Бухте. Говорил, пока не поймал себя на том, что уставился в сводчатый потолок.

Над нами взирали расписанные боги. Все до одного. Кто вообще хочет просыпаться под их взглядами?

Я видел рыжеволосого Райна, Бога простых смертных и Концов, с умиротворённым лицом. Рядом — Рахар, Вечный Бог, с таким же выражением. Художник изобразил двух чёрноволосых богинь рядом с богами смерти: Беле, Богиню Охоты и Божественной Справедливости, с натянутым луком, и Ионе, Богиню Перерождения, державшую младенца. Лайла и Теон, боги мира и войны, скрестили мечи и руки. Сайон, Бог Земли, Ветра и Неба, выпускал из пальцев потоки воздуха. Айос, рыжеволосая Богиня Любви, Плодородия и Красоты, улыбалась соблазнительно, а Пенеллаф, Богиня Мудрости, Верности и Долга — и, что важнее, тёзка Поппи, — держала книгу. Перус, бледноволосый Бог Обряда и Процветания, в действительности не существовал, но художник изобразил и его, окутанного золотом. Все они окружали Никтоса, Короля Богов, чьи черты никогда не изображали в смертном мире — лишь сияние серебряного света.

Возможно, даже Кровавая Корона опасалась в точности передавать его облик, ведь он был Первозданным Смерти, а не Жизни.

Её же не изобразили вовсе.

Я задержал взгляд на Перусе и наклонил голову. Почти белые светло-золотые волосы. Лицо сердцевидной формы. Прищурился. Даже… веснушки. Я сразу подумал о Миллицент.

Черты были так похожи, что они могли бы быть близнецами.

Неужели Перус должен был изображать Серафину, истинную Первозданную Жизнь?

Кровавая Корона явно знала о её существовании. Но если это была их попытка отдать ей дань, то уж больно жалкая. Зачем Вознесённые вообще стали бы так поступать? Нелепо. Но кто их разберёт…

Я мотнул головой, отбрасывая лишние мысли, и повернулся на бок, к Поппи, проводя большим пальцем по её ладони.

Казалось, она стала ещё бледнее. Кожа — холоднее.

Настоящий страх стиснул сердце.

Я не знал, сколько ещё смогу так продолжать.

Сквозь сжатые зубы вырвалось проклятье. Я понимал: я не выдержу. Но, лежа рядом, уже не думал о каких-то долбаных обещаниях.

Я думал только о ней.

О том, что она нужна мне.

Мне нужно было слышать только её голос.

Видеть только её отражение в собственных глазах.

Чувствовать её тёплое прикосновение, её руки, движимые лишь её волей.

Мне нужна была Поппи.

Её застенчивые улыбки. Её низкий, чуть хриплый смех. Её румянец, который порой окрашивал не только лицо, но и всё тело. Её любопытство. Её бесконечные вопросы.

Закрыв глаза, я сделал то, к чему прибегал всего несколько раз.

То ли бессонница довела, то ли отчаяние.

Я взмолился богам.

Точнее, одной богине, о которой знал, что она слышит.

— Я не знаю, сколько ещё смогу ждать — мы все сможем ждать, — но… мне нужно, чтобы она проснулась. Мне нужно увидеть, как её глаза открываются и смотрят только на меня. Мне нужно, чтобы она была рядом, даже если не вспомнит меня — даже если никогда не вспомнит. Лишь бы это была она, — голос мой дрогнул, глухой от чувства. — Если ты вернёшь её ко мне… — глаза защипало, но я не пытался сдержать слёзы, наполняя каждое слово всей любовью к Поппи. — Я сделаю всё. Отдам всё. Пожалуйста, Серафина. Верни свою внучку ко мне.

Время текло мучительно медленно.

Может, минута, может, часы. Я не спал. Я только снова и снова шептал ту же молитву…

Тёплое дыхание коснулось волос на затылке, и я резко распахнул глаза.

Какого чёрта?..

Приподнявшись на локте, я оглядел покои, но не увидел ничего, что могло бы это объяснить. Уже собирался снова лечь, когда почувствовал лёгкую дрожь в переплетённых с моими пальцах. Едва заметное движение, но по мне прошёл ток.

Я взглянул на лицо Поппи, ища хоть малейший знак пробуждения. Глаза её были закрыты, ладонь по-прежнему холодна, но — о боги — румянец вернулся на её щёки и лёг тонкой полосой на шею.

Я открыл рот, чтобы произнести её имя, но будто потерял дар речи. Попытался снова —

И вдруг ярчайший свет залил покои, когда волна чистой, необузданной силы обрушилась внутрь.

Не успев опомниться, я почувствовал, как рука соскользнула с пальцев Поппи, и какая-то сила отбросила меня назад. Я ударился о стену, сдавленно выдохнул, но всё-таки устоял на ногах и резко вскинул голову. В крови зазвенел низкий гул, а густые, искривлённые корни, протянувшиеся по полу от окна, засветились серебристым светом.