Поппи напряглась, но не отстранилась. Уже прогресс.
Пока я медленно протирал её пальцы, она опустила взгляд — прямо на кольцо у меня на груди.
— Это моё обручальное, — тихо сказал я. — На нём и на твоём есть надпись.
Её густые ресницы приподнялись, потом снова опустились. Губы беззвучно шевельнулись — я почти уверен, что она повторила слова, выгравированные в золоте.
Сердце подпрыгнуло.
— Всегда и навсегда, — прошептал я. — Это никогда не изменится. Никогда.
Небольшая дрожь прошла по её телу, пока я переходил к другой руке. Я жадно тянул время, вытирая каждую крошку, но понимал — рискую.
Сделав вид, что улыбаюсь, я отпустил её руку и забрал тарелку со стаканом. Вернувшись к столу, обернулся — она уже скрестила руки на груди. Больше не обнимала колени, но я не был уверен, лучше ли это.
Я снова сел. Вскоре её подбородок опустился, глаза закрылись. Дыхание стало ровным. Убедившись, что она уснула, я поднялся и взял тёплый плед. Повернулся к ней… но не сделал шага. Она слегка облокотилась на стену, колени сдвинулись от груди на пару дюймов.
А если я накрою её и она проснётся?
В её глазах, прорезанных алыми прожилками, сверкнуло торжество, когда я поднялся из кресла и шагнул к ней.
Она проснулась, когда я вернулся в камеру, и сразу стало ясно — всё пошло не так.
Потому что это была не Поппи. Но я понял это не сразу. Она не пыталась напасть или сбежать, лишь сказала, что ей холодно, одиноко, что болит голова. Поэтому, когда она поднялась, подошла ко мне и устроилась у меня на коленях, я её не остановил.
Это было не потому, что я поверил — Поппи ко мне вернулась. Я знал лучше.
Мне просто отчаянно хотелось обнять её. И я обнял, всем сердцем желая, чтобы её кожа была тёплой и живой, а не холодной, как сама смерть.
Но это ощущалось лишь как краткий сон — он рассеялся, когда она попыталась убедить меня вывести её из комнаты.
Сначала она умоляла.
А когда мольбы не подействовали — попыталась соблазнить.
Этот приём тоже не сработал, но сам факт, что Колис использовал её для такого… Горечь подступила к горлу, и я сжал челюсти, с трудом подавляя рвотный позыв.
В тот миг, когда Колис понял, что его попытки бесполезны, он начал проклинать меня её устами, её голосом.
Я сидел неподвижно, молчал, пока тихая злость внутри не разрослась в ярость, глядя, как он заставляет её собственными руками царапать себя.
Когда на её щеках выступила кровь, я больше не мог это выносить.
Я схватил одно из одеял, которое она откинула, и звук рвущихся швов прорезал тишину, когда я голыми руками оторвал узкую полосу ткани.
— Кто-то злится? — насмешливо произнесла она сухим, скрежещущим смешком.
Повернувшись, я обмотал один конец полосы вокруг кулака и резко двинулся. Схватив её за руку, отдёрнул её от лица.
— Что ты…?
— Замолчи.
— Заставь меня. Можешь использовать свою…
— Заткнись. — Я перехватил её вторую руку и перекатил её на живот.
Тонкий, пронзительный смех скользнул по коже, словно наждачная бумага.
— Я этого не предлагала, но если тебе так хочется…
— Заткнись, — рявкнул я и опустился на колени, прижимая её ноги. Я заломил обе руки за спину —
— Зачем? — жалобно выдохнула она, и мой взгляд метнулся к её лицу. Ледяная, змеиная интонация исчезла из её голоса. — Почему ты это делаешь?
Стиснув зубы, я крепче сжал её запястья.
— Ты причиняешь мне боль! — вскрикнула она, пытаясь вырваться. — Зачем ты меня мучаешь? Почему?
Грудь будто разорвали когти крейвена, боль пронзила так, что я замер —
Поппи резко рванулась, вырывая запястья и почти сбивая меня с себя.
Выругавшись, я прижал коленями её бёдра и, как можно мягче — всё же это её тело, — вновь перехватил за плечи, заламывая руки назад.
— Пожалуйста, не надо! — закричала она. — Прошу!
Снова раздалось царапанье в дверь. Я отрешился, когда Делано жалобно заскулил. Внутри — полная пустота. Быстро, но аккуратно я обмотал её запястья полосой ткани: достаточно туго, чтобы она не смогла вырваться, но не причиняя боли. Закончив, перекатил её на бок и отступил.
— Пожалуйста, не делай этого, — умоляла она. — Прошу…
Тяжело дыша, я опустился в кресло.
Она кричала. Визжала, билась и рвалась, пока голос не сорвался. Лежа на боку, она хрипло дышала и смотрела на меня с ледяной ненавистью, а Делано всё это время царапал и скрёб железную дверь, жалобно скуля.
Я не обращал внимания.
Ни на что.
Пока всё не стихло — то ли он сдался, то ли её силы иссякли. Глаза закрылись, дыхание стало частым и неглубоким, но ровным.
Скулёж Делано угас, но не исчез совсем, пока я смотрел на тонкие ручейки крови, струившиеся по её шрамам.
В тот момент я понял три вещи.
Колис слаб — очень слаб. Поэтому повязки на её запястьях держали. Поэтому он пытался сбежать обманом, а не силой. Он хотел отвлечь меня.
Колис также не хотел кормиться. Кровь укрепила бы его, но вместе с тем усилила бы и её — противоположность тому, что случается, когда она сама отказывается питаться. Оба старались оставить другого слабым.
И третье, в чём я не сомневался ни на мгновение…
Я собирался его убить.
Глава 5
Я стоял, облокотившись на дверь, скрестив руки на груди и занимаясь тем, чем, казалось, жил уже целую вечность.
Я наблюдал за Поппи.
Следил, как она спит, и думал обо всём, что наверняка творится за стенами Уэйфэра. Битва у Храмa Костей казалась далёким прошлым, а мы сидели в этой камере уже день, а то и два. Для меня время застыло, но я знал — для мира нет.
Я уловил звук приближающихся шагов и повернул голову. Мгновение спустя в спину ударил стук. Оттолкнувшись от двери, я открыл её — и встретился взглядом с тем, кого меньше всего хотел видеть. Ну… может, не с самым нежеланным, но точно в тройке последних.
Мой брат. Малик. Вернулся откуда-то, где пропадал с тех пор, как я в последний раз видел его с Миллисент.
И выглядел он паршиво.
Светло-каштановые волосы, обычно до плеч, были стянуты в узел на затылке, только одна прядь падала на ставшую резче щёку. Синяк на челюсти исчез, но тени под глазами стали глубже. Похоже, спал он не больше, чем я.
— Да что за хрень? — хрипло выдохнул Малик, переводя взгляд с меня на дверь камеры.
Сжав губы в тонкую линию, я скосил глаза на Эмиля, стоявшего за Делано. Белоснежный вольвен прошёл мимо, оставляя за собой кровавый след. Уши его дёргались, взгляд всё время возвращался к железной двери, которую он изрядно исцарапал. Три когтя сломаны. Отрастут, но у меня в желудке неприятно сжалось. Я поднял взгляд на Эмиля.
— Миллисент я не нашёл, — объяснил он, подняв руки.
— Зато привёл его? — спросил я тихо.
— Вообще-то нет, — Малик стоял так же напряжённо, как и я. — Услышал, что он ищет Милли, решил узнать зачем.
— Я ему ничего не сказал, — вставил Эмиль.
— К моему большому раздражению, — добавил Малик и снова взглянул на дверь камеры. — У меня куча вопросов.
— А мне нужно увидеть Миллисент.
Его взгляд сузился.
— Прежде чем ты расскажешь, что делаешь здесь…
— И не собирался, — перебил я.
Он пропустил реплику мимо ушей.
— Ты собираешься объяснить, что у тебя с глазами.
Я моргнул, не сразу поняв, о чём он. Глаза. Ну конечно. Только сейчас он заметил яркое свечение эфира.
— Ничего особенного.
— Ты серьёзно?
Я скрестил руки и приподнял бровь.
— У тебя нити эфира кружатся в радужках, Кас. На всякий случай: раньше их там не было.
— Напоминание не нужно, но спасибо. Где Миллисент?
Вкус его раздражения был колючим, с лёгкой горечью.
— Почему Поппи здесь, внизу?
— С чего ты взял, что она тут? — парировал я, уловив, как взгляд Делано тревожно мечется между нами.
— А почему бы тебе быть здесь, если её нет? — не отставал он.
