Он слишком громко и слишком долго вдохнул. Я поднял на него взгляд.

— Чувствую, мне не понравится то, что ты сейчас скажешь.

— Верно. — Ривер подался вперёд. Его рана уже не выглядела такой розовой вокруг обожжённых краёв. — Ей нужно место, где она не сможет навредить ни себе, ни другим. — Он сделал паузу, облизав нижнюю губу. — Я успел осмотреться. Здесь есть места…

— Нет. — Я напрягся. — Абсолютно нет.

Глаза Ривера сузились.

— Ты не дал мне договорить.

— Ты предлагаешь запереть её в камеру, — выплюнул я. — Этого не будет.

— Хорошо. А что, когда она проснётся и решит не сдерживаться? — бросил вызов Ривер. — Что тогда? Она убьёт тебя и всех, кто окажется рядом, а потом, когда придёт в себя, кому-то придётся объяснить, что она причинила боль тем, кого любит, только потому, что её муж не смог вынести вида жены за решёткой.

Гнев вспыхнул мгновенно.

— Пошёл ты.

Ривер обнажил зубы, будто надеялся этим напугать меня и заставить согласиться.

— Очень зрело.

Он сейчас увидит, насколько я «зрелый». Я поднялся.

— Кас. — Киерен встал между нами.

— Не лезь. — Я резко повернулся к нему. — Тебе лучше не вмешиваться.

Крылья ноздрей Киерена дрогнули.

— А тебе стоит вытащить голову из задницы.

Я приподнял уголок губ в кривой усмешке.

— Хочешь попробовать сделать это за меня?

Он смотрел прямо, не поддаваясь на провокацию.

— Ты знаешь, что мы должны обеспечить её безопасность.

По позвоночнику скользнула волна эфирной силы.

— «Мы»?

На его челюсти дёрнулась мышца.

— Да, мы, придурок. Мы должны убедиться, что она в безопасности. — Он сделал шаг вперёд, но остановился, скрестив руки на груди. — Чтобы она потом могла жить с этим.

Вот оно.

Эти последние слова пробились сквозь злость, раздражение и боль. Я вдохнул — но дыхание словно перехватило. Открыл рот, но тут же закрыл. Когда смог говорить, голос сорвался:

— Я поклялся, что никогда больше не запру её в камере.

Его глаза на миг закрылись, и я понял, что он видит то же, что и я: Поппи, истекающую кровью на холодном полу подземелья. Я отвёл взгляд.

— Знаю, — тихо сказал он. — Но это необходимо, и ты это понимаешь. И знаешь, что она поймёт, когда придёт в себя.

Чёрт, она, возможно, ещё и поблагодарит нас за это.

Но знание этого ничуть не облегчало решение.

Отвернувшись от них, я сел рядом с Поппи. Рука дрогнула, когда я взял её ладонь.

— Хочу, чтобы для неё подготовили всё возможное, чтобы ей было комфортно.

— Конечно, — тихо ответил Киерен.

— Позови Делано и… Эмиля, — сказал я, поднося её безжизненные, прохладные пальцы к губам. — Больше никто не должен знать.

— Конечно, — повторил Киерен тем же спокойным тоном.

— Раз всё решено, — произнёс Ривер, и я услышал, как он поднялся, — я отправлюсь в Илисеум, как только её… переместят. Но могу понадобиться, если она проснётся раньше.

Кивнув, я поцеловал её костяшки и опустил руку. Оставался вопрос, который я не хотел задавать, но должен был.

— Какого цвета его глаза?

— Серебристые. — Ривер помедлил, понимая, о ком я спрашиваю. — Когда он притворялся Первозданным Жизни, они были серебряно-золотыми. Но после Вознесения Королевы снова стали серебристыми с алым.

Красный — символ смерти. Именно поэтому цвета Кровавой Короны были багряными и почему Обряды омыты в этом цвете. Но осознание связи между ней и Первозданным, о существовании которого мы даже не подозревали, вызывало во мне желание разнести всё в этой комнате.

— Можешь позвать Делано и Эмиля и убедиться, что место для неё готово? — спросил я.

— Да, — ответил Киерен.

Я услышал, как он направился к двери.

— Киерен?

Он остановился.

— Да?

Я закрыл глаза; слова, что собирался произнести, уже обжигали горло и кожу.

— Я не хочу видеть тебя после того, как её переместят.

Тишина сделалась тяжёлой, но я знал, что он всё ещё здесь.

— Понял, — сказал он без всяких эмоций.

Снова повисла тишина, но я чувствовал его присутствие. Я ждал.

— Задай себе вопрос, почему она просила меня дать такую клятву, — произнёс Киерен.

Я зажмурился.

Но это не уберегло меня от удара, который больнее любого кулака.

— А не тебя.

— Мне это не нравится, — выдавил Делано, глядя на всё ещё без сознания лежащую Поппи.

Нам повезло, что она не очнулась, пока мы её переносили, и одна мысль об этом выворачивала мне желудок.

Чёрт.

Всё в этом вызывало тошноту. Камера. Эта проклятая клятва. Что-то, возможно, скрывающееся внутри Поппи.

Я провёл рукой по челюсти и окинул взглядом импровизированную постель из нескольких слоёв меха. Это не походило на «все возможные удобства», о которых я просил, но у нас не было ни времени, ни возможности тащить сюда настоящую кровать — да и внимание это бы привлекло, даже глубокой ночью.

— Мне тоже, — наконец сказал я, опуская руку.

Отступив, я опустился в одно из двух кресел, которые мы наскоро притащили сюда. В камере почти ничего не было — маленький столик для еды, кадка и грубый туалет за ширмой. На стенах висели пёстрые занавеси мерцающего золота и кремового цвета, скрывая серые каменные плиты, кроме участка над дверью, где горел факел. Делано настоял на этом. Намерение было добрым, и я ценил его, но это не меняло сути — мы находились в камере. Узкая железная дверь ясно давала понять, где мы. По крайней мере, без решётки.

— Аурелия в конце коридора, — сказал Делано. — Если ты не в курсе.

Я кивнул, уступив, когда Ривер предложил привлечь дракену на случай, если Поппи вырвется. Что вполне возможно. Если она захочет, то пройдёт и через меня, и через железную дверь.

— Хочешь услышать кое-что странное? — спросил Делано, глядя на меня из-под выбившихся прядей светлых волос.

Я опёрся локтями на колени.

— Да.

— Я не почувствовал, как она проснулась.

Я нахмурился.

— Киерен сказал, что почувствовал.

— А я нет, — повторил он, присев на корточки и поправляя тяжёлое, меховое одеяло на Поппи. Здесь было холодно, а длинный халат, который мне удалось на неё надеть, не отличался особой теплотой. — И знаю, что никто из остальных тоже не почувствовал.

Я снова посмотрел на Поппи, прокручивая в голове эту новую деталь. Возможно, то, что Киерен ощутил пробуждение Поппи, никак не связано с Первозданным нотамом, а только с Присоединением. Но это не объясняло, почему остальные вольвен…

Я выпрямился в кресле.

— Ты всё ещё чувствуешь Первозданный нотам?

— Чувствую.

Меня охватило облегчение. С пробуждением Серафены я не знал, что станет с этим нотамом. Вернётся ли он к ней или нет.

— Он слабый, но так было с тех пор, как она погрузилась в стазис.

— И никаких изменений?

— Никаких. — Он взглянул на меня. — Будто она всё ещё там.

Мой хмурый взгляд стал тяжелее, когда я откинулся назад, проводя рукой по льняной рубашке, что достал для меня Эмиль. Это не имело смысла. Поппи явно уже не в стазисе.

— Есть идеи, что это может значить?

Делано покачал головой.

— Ни малейших. — Убедившись, что одеяло лежит как надо, он сел по-турецки рядом с Поппи.

Я сжал челюсть, наблюдая за ним. Делано понимал, что не может оставаться в камере долго. Слишком опасно, если Поппи проснётся и он окажется внутри. Но мне не хотелось прерывать его визит. Между ними всегда была особая связь.

Я снова скользнул взглядом по Поппи, выискивая малейшие признаки пробуждения. Ничего. Хотелось расслабиться, но я не мог. Если позволю себе это, мысли вернутся — к тому, что скрывается в ней, или к клятве между ней и Киереном. Я потянул шею, пытаясь размять накапливавшееся там напряжение.

— Я раньше не говорил, но ты… чувствуешься другим.

Выдернутый из мыслей, я приподнял брови.

— И что ты чувствуешь?

Он склонил голову, изучая меня взглядом.

— Силу.

Это имело смысл. Чувства вольвенов обострены, значит, они улавливают эфир. Вероятно, поэтому большинство из них так быстро потянулись к Поппи, ещё до того, как узнали, от кого она происходит и кем стала.