— Боль.

Он снова вздрогнул, когда холодная мука поднялась к моему горлу. Но это была не моя боль.

Глаза расширились, когда я уставилась на него. Это была его боль — та, что глубже телесных ран. Меня потрясло, что он позволил мне её ощутить. Что он позволил себе быть таким уязвимым. Но я не хотела этого чувствовать. Не могла.

Я закрылась.

Будто захлопнула дверь. Его боль исчезла мгновенно, и меня поразило, насколько легко это получилось. Как будто раньше я боролась с этим. Но почему я когда-то могла бороться с таким простым? Я же Первозданная богиня.

— Какую боль ты помнишь? — спросил он, теперь всего в нескольких дюймах.

Я не смогла ответить. Вспышка образа: алое и мутно-белое — кровь и кость.

— Хорошо. — На его челюсти дёрнулся мускул. — Мы разберёмся вместе.

Вместе?

— Но сначала ты, должно быть, голодна, — сказал он.

Челюсть пронзила ноющая боль. Да.

— Очень голодна, — пробормотал он, не отводя взгляда. Мне казалось, он даже не моргнул. — Верно?

Я молчала, но руки сами сжимались и разжимались. Говорить было больно. Дышать было больно. Голова гудела, а стоило задуматься — и в сознании вспыхивали алые тени. И шёпот инстинкта: не доверяй. Уходи, пока он не стал сильнее. Срази его. Сделай это—

— Хватит, — прошипела я, прижимая ладони к вискам.

— Что именно? — в его голосе звучала тревога. — Поппи?

Я опустила руки и увидела, как он смотрит на меня, будто видит насквозь. Меня передёрнуло. Я полностью опустила руки. Нужно сосредоточиться. Нужно…

Сделай это сейчас. Пока не поздно. Не будь—

— Слабой, — прошептала я, глядя на прекрасного мужчину напротив.

— Ты всегда была такой слабой и хрупкой, — прошептал он. — И я люблю это в тебе.

— Ч-что? — дрожь пробежала по мне. — Я… не слаба.

Его глаза расширились.

— Я не говорил, что ты слаба.

— Говорил, — я втянула рваный вдох. — Да, говорил.

Его тёмные брови сошлись.

— Я спросил, болит ли у тебя голова.

Я уставилась на него, чувствуя, как в животе что-то сдвинулось. Я видела, как шевелятся его губы. Я слышала, как он шепчет—

— Поппи? — Он стал ближе? Кажется, да. — Что ты услышала?

— Я слышала… — Я обхватила живот рукой и скосила взгляд на двери.

— Нет.

Резко произнесённое слово вернуло мой взгляд к нему.

— Результат твоих мыслей будет таким же, как и раньше, — мягко предупредил он. — И нет причины бежать. Я больше не причиню тебе боли.

Не доверяй ему.

Его губы сомкнулись, он замолчал. Несколько ударов сердца — и его глаза, будто пронизывающие насквозь, не отрывались от моих. Мне это совсем не нравилось.

А потом он сделал самое странное.

Улыбнулся — только один уголок губ приподнялся. Улыбка не коснулась глаз.

— Тебе не нужно бояться меня.

Его слова застали меня врасплох.

— Ты… не пугаешь меня.

— Вот как? — В его голосе прозвучала тень удовлетворения. — Тогда почему ты всё время отступаешь?

Я ведь не…

Откинув руку назад, я нащупала прохладный камень стены.

Он приподнял бровь и скрестил руки на груди. На миг я отвлеклась: это простое движение заставило кожу на его бицепсах натянуться, а мышцы груди — красиво напрячься. Жар подкрался к моим щекам.

Клянусь богами, это было последнее, на что стоило смотреть. В голове будто зазвучал старый голос, велевший сосредоточиться. Голос, принадлежавший…

Я не могла вспомнить. Раздражение вспыхнуло, и я сжала ткань ночной рубашки.

— Я знаю, ты сейчас запутана, — сказал он.

— Ты… уже говорил это.

— Я не закончил, принцесса.

Меня пронзила дрожь, когда я услышала, как он снова и снова называет меня так — сотни, нет, тысячи раз.

— И, кроме того, ты, должно быть, умираешь с голоду. Но в глубине души ты знаешь, кто ты, — продолжил он. — Ты знаешь, кто я. В глубине души ты помнишь, как много я для тебя значу.

Губы пересохли, и я ослабила хватку на ткани.

— Твоя любовь ко мне — единственное, что позволяет тебе стоять передо мной и не рваться к моей вене, несмотря на то, как сильно ты хочешь насытиться, — произнёс он. — Ты не хочешь рисковать и причинить мне боль.

Меня пронзил шок. Неужели в этом причина? Почему я подавляю инстинкт? Пульсирующая боль в голове усилилась, мышцы напряглись. Голод мешал сосредоточиться.

— Но я сам предлагаю тебе свою вену, — его голос стал глубже, хриплее. — Вот насколько сильна наша любовь.

Я закрыла глаза, но сердце и душа всё равно узнавали правду в его словах. Он любит меня. Я — его—

Вдруг из ниоткуда поднялась волна холодной ярости, подпитывая голод. Удар был таким сильным, что закружилась голова, уши наполнились низким гулом. Боясь, что упаду или вырвет, я крепко зажмурилась.

— Пенеллафе.

Воздух вырвался из лёгких от этого холодного, насмешливого голоса. Пальцы скользнули по чуть вогнутой, неровной коже на левой щеке.

Какая жалость.

Тошнота подступила к горлу, я распахнула глаза. Сердце забилось быстрее, когда я увидела мужчину. Будто в памяти отперлась дверь, где хранились ненужные воспоминания. Я узнала бледную, почти фарфоровую кожу, светлые волосы и чёрные, бездонные глаза. Я вспомнила о нём всё.

Герцог Масадонии.

Герцог Тирман.

ПЕРВОЗДАННЫЙ

Нет.

Нет, этого не может быть.

Я не могла дышать, зажмурилась и резко, отчаянно мотнула головой. Он мёртв. Я ясно видела его изломанное тело, подвешенное и пронзённое его же любимой тростью.

Низкий, глухой смешок заставил меня распахнуть глаза. Его безжизненные губы изогнулись в ухмылке, а бездушные глаза скользнули по мне. Отвращение зашевелилось под кожей, как тысяча пауков.

Остроконечные клыки чуть скользнули по его нижней губе.

— Я всегда предпочитал тебя в белом.

Я опустила взгляд — и похолодела до самой души. Ночная сорочка была белой. Но ведь она была синей, разве нет?

— Хотя, думаю, мы оба понимаем, что ты уже давно не так чиста и неприкосновенна, как цвет Избранной намекает, — произнёс он. — Да и была ли ты когда-либо… неприкосновенной?

Грудь сдавило, когда я заметила, что стены больше не золотисто-кремовые, а тёмные, обшитые красным деревом. Я почти ощущала их взгляды, липкие, слишком дружелюбные руки и холодную гладь трости на своей коже.

Он склонил голову, светлая прядь упала на лоб.

— Ты вела себя очень, очень плохо, Пенеллафе. Ты знаешь, что это значит.

Конечно, знала.

Наказание.

Уроки, которые не оставляли шрамов на теле, но навсегда запятнали душу, пропитав её липким осадком стыда, душившим и сковывавшим меня.

— А теперь будь паинькой. — Тирман протянул ко мне руку.

Я уставилась на ладонь без пальца, с золотым завитком на коже.

Ни то, ни другое не имело смысла. У Тирмана не было такого знака. Я подняла взгляд — и губы приоткрылись. Герцога больше не было.

Он стоял всего в нескольких шагах от меня. Бледность кожи сменилась тёплым золотисто-бронзовым оттенком.

Я отшатнулась и наткнулась на стул. Новая судорога пронзила меня, когда я заметила кремово-золотые стены. Разве они не были только что…? Я прижала ладонь ко лбу. Вихрь замешательства закрутился в голове, мысли спутались, а взгляд натыкался на золотые узоры и песчаные стены.

Я… я ничего не понимала.

— Всё будет хорошо. — В каждой чёткой линии его лица звучала тревога. Я не могла смотреть на него, видеть это в его глазах — больно. — Я помогу тебе, — уверил он.

Не верь его словам, шептал инстинкт. Посмотри на него. По-настоящему.

Я посмотрела — и ужас пронзил меня, потому что, как бы искренне ни звучала его забота секунду назад, Тирман стоял у подножия софы.

Что… что происходит? Какое-то колдовство? Первозданная сущность? Должно быть. Но как Тирман смог бы обрести такую силу? Он ведь не…

Острая боль пронзила виски, обрывая мысли и оставляя меня ошеломлённой, пока мучение не стихло.

Эта ненавистная ухмылка расплылась по его жестоко красивому лицу, когда он провёл длинными пальцами по деревянной резьбе софы. Он цокнул языком.