Каждое слово давило, как свинец. Я посмотрела на Зейна – глаза холодные.

— Мы найдем его, — тихо сказал он.

Последний вздох Акихико прозвучал как прощальный звон колокола. — Он ближе, чем ты думаешь.

В пошатнувшейся элегантности VIP-зала воцарилась тишина.

Небо отливало мягким серебром и бледно-лавандовым оттенком, когда мы прибыли в парк захоронений. С деревьев все еще капала роса, их листья блестели в лучах раннего утра, а тихий гул ветра разносился по саду, как затаенное дыхание. Каждый каменный надгробный камень почтительно стоял на своем месте, поросший мхом, обрамленный лепестками, опавшими с близлежащих вишневых деревьев, которые все еще не закончили свое цветение.

Тропинка хрустела под нашими шагами, когда мы шли рука об руку, каждое движение было медленным, размеренным. Казалось, мир окутала тишина – как будто даже птицы знали, что этим утром нужно вести себя тихо.

Мы подошли к небольшому полированному надгробию, расположенному в тщательно ухоженном саду. Оно находилось под невысокой сосной, в окружении бархатцев, белых лилий и свежесрезанных пионов. У его основания стояла изящная фарфоровая урна с выгравированным на изогнутом боку ее именем. Юи Такаши.

Зейн остановился. Его рука не дрожала, но я почувствовала, как что-то внутри него напряглось. Я отпускаю его только для того, чтобы сделать шаг вперед, низко кланяясь в пояс и уперев руки в бока.

— Юи, — сказала я тихо, почти задыхаясь, — я Кали. Для меня большая честь познакомиться с вами.

Последовало молчание. Не из тех, что давит, – это впускало утренний свет, согревающий нашу кожу и мягкую траву у наших ног.

Зейн стоял, не говоря ни слова, не сводя глаз с урны. Его челюсти сжались, ноздри раздувались. Затем он быстро повернул голову в сторону, делая вид, что осматривает горизонт, но я почувствовала боль в его глазах прежде, чем он отвел взгляд.

Я взяла его под руку и прижалась к нему, позволяя своему телу направлять его. Я ничего не сказала. В этом не было необходимости. Просто положила голову ему на плечо.

Он долго не двигался. Но его рука, все еще переплетенная с моей, сильно сжала мою. Как будто ему нужно было за что-то ухватиться, за что-то настоящее, прежде чем горе поглотит его целиком.

Я повернулась к нему, обеими руками обхватив его талию, положив голову ему на грудь. Его руки обхватили меня в ответ – медленно, сильно, абсолютно. Как ворота, наконец-то открытые после того, как они были закрыты слишком много зим.

Мы не сказали ни слова.

Тяжесть всего, что он нес в одиночку, давила на нас обоих, как шторм в море.

И я помогла ему пройти через это.

Пусть он оплакивает ее так, как никогда не оплакивал. Пусть позволит себе наконец почувствовать потерю, которую он похоронил так глубоко, что никто никогда не осмеливался прикоснуться к ней.

Мы стояли, застыв в тишине, вдыхая аромат сосен, свежих цветов и холодный воздух, поднимающийся от камня.

Ветер успокаивающе шелестел в ветвях над головой.

Как будто она знала.

Настоящее

Ко Самуи, Таиланд

Тропическое солнце было как приветственное одеяло, когда мы с Кали вышли из внедорожника и вошли во вход на нашу виллу на острове Самуи. Жар мерцал над нами, влажный и спокойный.

Я выдохнул, весь мир уже казался мягче.

Прежде чем мы добрались до входной двери, в сияющем солнечном свете появилась знакомая фигура.

Александр Иванов.

На нем была свободная рубашка с рисунком и светлые льняные шорты – неуместные, но каким-то образом подходящие в этом раю. Его присутствие заполняло пространство вокруг него. Его поза была расслабленной, но выражение лица несло на себе тяжесть частично признанной правды.

Кали вырвалась от меня, в ее глазах светилось возбуждение. Она подбежала к нему.

— Александр! Ты приехал! — позвала она звонким чистым голосом.

Он повернулся и улыбнулся – медленной, размеренной улыбкой, в которой, казалось, сквозило облегчение. Он пожал Кали руку, затем повернулся ко мне.

Он протянул руку первым. Когда я взял ее, его пожатие было твердым, уважительным.

— Я рад, что ты смог прийти, — сказал я ровным голосом под полуденным солнцем.

Он посмотрел мимо меня, как будто увидел там ее воспоминание. — Я бы ни за что в жизни не пропустил похороны Юи. — Его голос дрогнул на мгновение. — Спасибо, что пригласили меня. И за то, что все исправил.

В груди у меня все сжалось. Я снова кивнул, испытывая тихую благодарность. Тяжесть признания в телефонной будке, последовавшая за ним темнота – казалось, что мы вступаем в настоящий рассвет.

Кали встала между нами, волнение и теплота сквозили в каждом жесте. Мы вместе развеем прах Юи – заключительный акт закрытия и новое начало.

Перед отъездом из Сибири на прошлой неделе мы с Кали написали письмо и специально передали его Александру – в нем рассказывается правда о нашей миссии в Японии, о жизни и смерти Юи, о моем истинном происхождении.

За исключением того, что в тот момент я не знал, что он мой отец. Часть, которую я все еще решил скрывать.

— Однажды я приходил сюда с Юи.

— Правда? — Выдавил я грубым голосом.

Он кивнул, снова поворачиваясь к горизонту. — Летом перед тем, как она умерла.

Я закрыл глаза.

Они провели вместе пятнадцать лет, тех лет, которых у Юи раньше не было. Жизнь с широкими небесами и мягкими утрами. Александр подарил ей это. И даже если ее унесла трагедия, я чувствовал некоторое утешение теперь, когда она ходила по этим пескам, дышала этим воздухом, улыбалась здесь.

Морской бриз доносил запах соли и возможностей. У меня заныло в груди. Но в тот момент я понял кое-что жизненно важное.

Моя мать прожила прекрасную жизнь после того, как встретила Александра. Это единственное, что имело значение.

И теперь, когда ее прах вскоре присоединится к океану, мы закончим историю, которую она начала.

— Раньше она всегда мечтала об этом месте.

Взгляд Александра смягчился при взгляде на горизонт, затем слегка сузился, обретя форму воспоминания. На его лице появилась улыбка, не тяжелая от потери, а просто легкая от чего-то более мягкого. — Я сделал ей предложение на утесе, — сказал он, кивая в сторону скалистого кряжа, где джунгли на близком расстоянии встречались с небом. — Именно там.

Я вспомнил о кольце.

Я тихо рассмеялся, удивленный этим воспоминанием. — Она сказала мне, что это поддельный бриллиант от одной из ее подружек.

Это заставило его рассмеяться — по-настоящему рассмеяться. Не так грубо, как я слышал раньше, не горько и не цинично. То, что исходило от ребер. Он немного откинулся назад, как будто это воспоминание что-то дало ему.

Я искоса взглянул на него и впервые посмотрел по-настоящему. Не на шрамы на костяшках его пальцев и не на татуировки, обещающие кровь. Я смотрел мимо Братвы. Мимо истории.

Он не выглядел сломленным. Не опустошенным от горя или ярости. Он выглядел… полным. Цельным. Как человек, который наконец услышал ответ на вопрос, который задавал годами.

Он не знал, что она сохранила кольцо. Он не знал, что она обычно напевала определенную мелодию, когда готовила, или как она стояла, заложив руки за спину, когда смотрела на звезды, словно кого-то ждала.

Но сейчас он выглядел как человек, который наконец-то нашел доказательство того, что его любили. И что это было по-настоящему.

Я ничего не сказал. Просто стоял с ним в тишине, позволяя солнечному свету проникать в мои плечи, позволяя ветру овевать нас.

Впервые за все время он протрезвел.

Он выглядел свободным. И для такого человека, как Александр Иванов, я полагал, это значило больше всего на свете.

Свет над Самуи померк к тому времени, как мы вышли из ресторана – таял золотом над водой, растворяясь в розово-голубой дымке за пальмами. У меня все еще был вкус пряного имбиря и жареного манго на языке, смех после ужина звенел где-то на задворках моего сознания.