— Стоп, — я поднял руку, останавливая сбивчивую речь Филиппа, одновременно натягивая поводья. Марс остановился и заржал, но мне было сейчас не до его недовольства. — Что значит, проблемы с размещением участка? С каких это пор распоряжения Московского генерал-губернатора оспариваются жителями Москвы?

— Ну так, с жителями слободы, и не только немецкой, такие вопросы постоянно обсуждаются, чтобы волнений избежать, — на этот раз ответил мне Аракчеев.

— Почему они всегда селятся рядом? — я потёр лоб. — Ну о какой ассимиляции с жителями страны, в которую они приехали, может идти речь, если все всегда живут диаспорами? Это нужно прекращать и немедленно.

— Так ведь указ вашей бабки Екатерины Великой о «черте оседлости» как раз призывает прибывших из других стран людей селиться рядом с соотечественниками, а евреям предписано вообще в определённых местах слободы устраивать, — почему-то очень тихо, прямо на грани слышимости, пояснил Лебедев.

— И двор кишит немцами, наверное, тоже из-за желания быть рядом с соотечественниками, — процедил я. — Архарова с Ростопчиным ко мне, живо! А вам, Алексей Андреевич, я поручаю провести учение с «захватом» Лефортовского дворца, благо он здесь неподалёку расположен. Жителей Немецкой слободы не предупреждать, посмотрим, как они в этой ситуации будут себя вести.

Я развернул Марса так быстро, что Бобров едва успел перестроить охрану, и понёсся в сторону Коломенского. От нашего отряда отделился Розин, отправившийся искать по моему приказу Архарова и Ростопчина. Настроение, и так бывшее отвратительным, упало ниже плинтуса. Больше всего мне хотелось разрушить всё до основания, и на пепелище попытаться сделать уже что-то новое. Но нельзя этого делать, нужно терпеть и постепенно тихой сапой гнуть свою линию. Зато я вполне смогу отыграться на господах офицерах, по своему скудоумию в очередной заговор ввязавшихся. Так что жди наступления мая, убери диаспоры и определись уже наконец окончательно, что делать с Кавказом.

Павел Северюгин стоял перед Загородским и не знал, что сказать в своё оправдание. Да, чёрт побери, он забыл про кормилицу, но у него есть оправдание: Павел не мог уйти от Александры, когда она умоляла его никуда не уходить и цеплялась за его руку.

Роды были сложные и длились так долго, что он потерял счёт времени, и вот сейчас оказывается, что малышку, и так родившуюся такой маленькой и хлипкой, нечем кормить.

— Хватит на меня орать, — тихо сказал Северюгин. — Я сейчас попробую найти кормилицу, хотя сомневаюсь, что мне удалось бы это сделать, даже, если бы я всё это время носился по Кракову. Вы же понимаете, что это не может быть просто женщина с улицы?

— Я всё это прекрасно понимаю, но и вы поймите, Павел Владимирович, ребёнок не может ждать, — Загородский ткнул его указательным пальцем в грудь. — К тому же именно вы настаиваете на почти немедленном отъезде…

— Если мы просидим здесь дольше двух недель, то может вообще никуда не уехать, — огрызнулся Павел. — Скоро наступит весна и дороги превратятся в непроходимое месиво.

— Две недели — это слишком мало, чтобы девочка как следует окрепла, — запротестовал Дейч, внимательно следивший за их разговором, который ради него и Боделока вёлся на французском языке. — Если с её высочеством за это время всё станет ясно, то её дитя…

— Мы не можем оставаться здесь дольше, — с нажимом сказал Северюгин, оборвав знаменитого акушера буквально на середине слова. — Я попробую найти кормилицу, а вы сделайте всё, чтобы их высочества были готовы через две недели выезжать.

Он хотел уже было выйти, но тут крик малышки, преследующий их в последние полчаса, стих. Мужчины напряглись, а потом бросились к комнатам эрцгерцогини, обгоняя друг друга. Боделок оказался у двери первым. Он столкнулся там со спешившим к комнате Талейраном, которого тоже испугало внезапное молчание. Рванув дверь на себя, Боделок ввалился в комнату и так и замер на пороге, не давая не только пройти остальным, но и загораживая собой всю видимость.

— Ваше высочество! — наконец воскликнул он, обращаясь к Александре. — Что вы делаете?

Александра прислушивалась к тому, о чём говорят в коридоре мужчины, но не могла разобрать ни слова. Её дочь родилась такой слабенькой, что верная Марфа уже полчаса плакала над малюткой не переставая, в промежутках между всхлипываниями причитая, что девочку нужно окрестить как можно скорее. Только где в Кракове найти православного священника-то?

Голоса за дверью стали громче, но юная эрцгерцогиня смогла только различить, что Северюгин не смог найти кормилицу, и его за это отчитывал Загородский. С другой стороны, а где Павел мог найти кормилицу? Он же всё это время с ней рядом сидел, стоически терпя, когда она вонзала ногти в его руку, когда боль становилась совсем невыносимой. Хоть Боделок, да и Дейч сказали, что всё прошло даже лучше, чем они думали, Александра им не верила. Она вообще не верила, что для неё что-то закончится хорошо.

Снова заплакала малышка. Она в последние минуты постоянно плакала, и даже Марфа никак не могла её успокоить.

— Что с ней? — тихо спросила Александра, приподнимаясь на локтях. Все врачи, опекавшие её, запретили пока подниматься, велев даже естественные нужды справлять в постели. Она была слишком слаба, чтобы спорить, да и не чувствовала в себе силы, чтобы подниматься.

— Так голодна её высочество, — вздохнула Марфа. — Долго мы кормилицу-то ждать будем? Может быть, коровье молочко дать?

— Нет, — Александра села на кровати, подложив себе под спину пару подушек. Её грудь болела, туго перевязанная бинтами, чтобы молоко перестало выделяться. Знатные дамы не кормят своих детей сами, вот только был ли у неё сейчас выбор? Решительно взяв со столика ножницы, Александра сняла бинты и провела рукой по нывшей груди. — Дай мне дочь, я сама её выкормлю.

— Что? — Марфа уставилась на неё так, словно призрака увидела. — Но как же так, ваше высочество, разве можно самой-то?

— Марфа, дай мне дочь, — тоном, не терпящим возражений, повторила Александра и нетерпеливо протянула руки. — Она хочет есть, а Боделок вскользь упомянул, что коровье молоко не слишком полезно таким маленьким детям. Я правда не поняла, что он имел в виду, но рисковать не буду.

— Но, ваше высочество, Александра Павловна, мы же не сможем остановить молоко, когда кормилица найдётся, — продолжала причитать Марфа. — Грудь разбухнет, и жар начнётся…

— Дай мне дочь, живо! — прикрикнула на служанку Александра.

Та протянула ей вопящий маленький свёрток, и эрцгерцогиня подивилась, насколько этот свёрток был лёгким. Её снова захлестнула паника, но девочка хотела есть, поэтому она отбросила посторонние мысли, поднеся дитя к груди. Она видела, как кормилицы кормят её младших братьев и сестёр, к счастью, у её матери было достаточно детей, чтобы Александра хоть немного представляла себе, что ей нужно делать.

Ребёнок обхватил губами сосок и затих, а комната погрузилась в такую непривычную тишину, что Марфа даже перекрестилась.

Но, как оказалось, наступившая тишина встревожила не только набожную служанку. Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге застыл Боделок, с изумлением глядя на эрцгерцогиню.

— Ваше высочество, что вы делаете? — воскликнул акушер и сделал шаг в комнату, потому что его туда втолкнули.

Вслед за Боделоком в спальню Александры Павловны ввалился Северюгин, а после Загородский и Дейч. Последним зашёл Талейран, стараясь сохранять достоинство. Александра качнула головой, и её длинные волосы закрыли её обнажённую грудь и ребёнка от нескромных взглядов.

— Я кормлю свою дочь, — холодно ответила она. — И попрошу всех выйти из моей спальни, господа, вы нарушаете своим присутствием все существующие правила приличия.

— Ваше высочество, но это вы… — начал что-то говорить Талейран, но эрцгерцогиня одним взглядом предложила ему убраться.

— Павел Владимирович, задержитесь, — попросила Александра, когда все остальные вышли из комнаты. Дверь осталась открыта, и Александра не сомневалась, что их сейчас очень старательно подслушивают. Усмехнувшись, она заговорила по-русски. — Когда мы уезжаем?