Они замолчали, думая каждый о своём. Воронова мало волновали все эти внешние дрязги, ему бы со своими доморощенными преступниками разобраться. Сперанский же пытался понять, как именно умудрился оказаться втянутым во все эти интриги и заговоры.

— Ладно, пойду я, — наконец сказал Михаил. — С дочкой побуду немного. Лиза, кстати, спрашивала, когда дядя Паша снова придёт к нам на ужин.

— Да хоть сегодня, — улыбнулся Павел. — Если позовёшь, то обязательно приду. Подарок только Лизоньке куплю…

— Не стоит, — перебил его Михаил. — А на ужин я тебя, конечно, приглашаю. Кто знает, когда ещё увидимся.

Он вышел из кабинета, а Павел потянулся за бечёвкой, чтобы начать готовить приказы к транспортировке, бормоча себе под нос:

— Не прав ты, Миша, детей надо иногда баловать, так что куплю я твоей Лизе куклу, пускай девчонка порадуется, да меня добрым словом когда вспомнит, — и он принялся перевязывать бумаги, чтобы их удобнее было перевозить.

Сегодня день выдался довольно тёплый, и я решил проехаться по Москве с Аракчеевым, чтобы обсудить предстоящие учения. Настроение у меня было отвратительное, и Аракчеев чувствовал это, стараясь лишний раз меня не драконить, поэтому почти всё время молчал.

Я же старался не думать о том, почему готов на стены кидаться. Просто сегодня утром я принял весьма непростое решение, и курьер поскакал к капитану Гольдбергу с приказом немедленно выдвигаться в Вену. Я не могу позволить какому-то австрийскому эрцгерцогу развестись с сестрой Российского императора. Просто не могу. И дело здесь вовсе не в потере лица, хотя это тоже играло не последнюю роль в подписании мною приговора мужу Александры.

Но приняв решение и отдав приказ, я чувствовал себя плохо, кажется даже на физическом уровне. Хотя с какой стороны не посмотри, а оставить Сашу вдовой будет гораздо проще и выгодней, чем чудовищный бракоразводный процесс, который может стоить мне и моей стране слишком дорого. Это не штамп в паспорте поставить, как в моё время, и даже там всё могло закончиться весьма плачевно. Сейчас же… Вон Англия Нельсона лишилась, и я сам спровоцировал его уход, поэтому не мог угодить в ту же ловушку.

Эрцгерцог был обречён с той самой минуты, когда позволил Александре уехать, предварительно ничего не сделав, чтобы защитить её от нападок своей семейки. Но почему так хреново на душе? Когда я отдавал подобный приказ о том же Питте, ничего похожего со мной не происходило. Может быть, дело в том, что ситуации несопоставимы? Не знаю, не могу ответить. При этом понимаю, что завтра уже всё пройдёт, и я буду ждать информацию от Голдберга, уже примерно понимая, как ею распорядиться.

Алексей Андреевич выглядел уставшим. Барклай не участвовал в подготовке к учениям. Он готовил для меня обширный доклад, проведя какие-то совсем незначительные изменения в вверенном ему полку, поглядывая на Аракчеева, не скрывая злорадства. Фактически, Алексей Андреевич был оставлен один на один с разработкой плана проведения учений, подготовкой, скепсисом со стороны Семёновского полка и полным неодобрением со стороны офицеров, в основном прибывших из Петербурга.

— Вы уже решили, где именно будете проводить показательный штурм? — спросил я Аракчеева, когда мы уже ехали по Москве, свернув к Немецкой слободе.

— Думаю, где-нибудь недалеко от Коломенского, — ответил он довольно нерешительно. — Предлагаю построить временный посёлок…

— Нет, — я покачал головой. — Подобные посёлки с полосами препятствий и специальными полигонами для стрельб мы начнём строить, но не как временные постройки, а как части выделенной под гарнизоны территории. Мне надоели эти непонятные мотания войск. Почему у нас только гвардия имеет нечто похожее на казармы?

— Вы у меня спрашиваете, ваше величество? — осторожно спросил Аракчеев.

— Так ведь именно вы, Алексей Андреевич, планируете армейскую реформу провести едва ли не в одиночку, или я в чём-то заблуждаюсь? — я покосился на него. — Так почему у нас так происходит?

— Дорого, — буркнул Аракчеев. — Семёновцы да Преображенцы вон, даже вместе с жёнами живут, потому что полки элитные, могут себе позволить отдельные слободы организовать. А остальным это не по карману.

— Как же меня бесит понятие «слобода», кто бы знал, — проговорил я вполголоса. — Нужно проводить земельную реформу и что-то решить с крепостным правом, а потом делать всеобщую воинскую повинность, ограничив срок службы каждого мужчины, допустим, пятью годами. За пять лет он отучится, и вернётся к своей сохе или на фабрику. А в случае войны проводить отдельный сбор этих обучившихся.

— Не понял, — Аракчеев помотал головой, а сопровождавшие меня сегодня Голубев и Розин подъехали поближе, чтобы слышать.

— А что здесь непонятного? — копившееся с утра раздражение стремилось найти выход, и я, как мог, сдерживался, чтобы не выплеснуть его на сопровождавших меня людей. — Формально срок службы будет составлять, допустим, двадцать пять лет. Но только пять лет из них солдат будет непосредственно служить, чтобы получить все необходимые навыки. Грамоту ту же плетьми вбить, ежели до этого почему-то не обучился. И через пять лет отправить домой. Однако в течение всех двадцати пяти лет все солдаты будут числиться за полками, в которых проходили обучение, и в случае войны каждого из них могут призвать обратно в полк.

— А могут и не призвать? — задумчиво спросил Аракчеев.

— А могут и не призвать, — подтвердил я. — Рекруты-то остаются, и добровольный набор тех, кто жизнь с армией хочет связать, никто пока отменять не будет. Таким образом, каждый полк будет состоять как бы из двух частей: постоянной — это те, кто сам пришёл служить, и постоянно меняющейся — как раз те, кто на обучении будет находиться.

— Дорого, — снова сказал Аракчеев, что-то прикидывая в уме.

— Не дороже, чем нам обходится сейчас всех содержать. А так солдаты будут знать, что служба — это не навсегда, и вполне могут семьями обзаводиться, — я задумался на секунду, потом продолжил: — Отсрочки можно давать, если много сыновей молодых в семье, чтобы не всех забирать в раз, а по очереди. Много чего можно сделать на самом деле в плане реформ, а не то, чем вы занимаетесь. Я даже не понимаю часто, что именно вы переделать предлагаете. Вот с артиллерией молодцы, хоть что-то уже начало вырисовываться, похожее на приличные войска.

— Если поочерёдно забирать, чтобы службу вот такую проходили, то пять лет — это много. Так самый младший состариться успеет, пока до него очередь дойдёт, — произнёс задумчиво Аракчеев.

— Так три года можно сделать, это непринципиально, — я едва глаза не закатил в ответ на его заявление. — Алексей Андреевич, вы главное начните уже действительно реформу готовить. Можете даже комитет создать, если душа требует. И уберите в конце концов расквартирование. Ну нечего солдатам и офицерам в одном доме со штатскими делать!

— Я подумаю, ваше величество, — и он умудрился, сидя на лошади, поклониться.

Я же смотрел на стоящую у въезда в Немецкую слободу карету, показавшуюся мне знакомой. Повернувшись к Боброву, махнул на неё рукой.

— Юра, вон там экипаж Ростопчина стоит?

— Да, ваше величество, это экипаж Фёдора Васильевича. А с другой стороны, вон там, — и он указал на карету, стоявшую напротив экипажа Московского градоначальника, — Архарова Николая Петровича.

Марс подо мной всхрапнул, и я потрепал его по шее, успокаивая. Ему не нравилось ходить шагом, он любил нестись вскачь так быстро, словно хотел обогнать ветер. Но по городу я ему не давал быстро бегать, и он частенько проявлял характер.

— Кто-нибудь знает, что они здесь делают? — задал я вопрос вполголоса, не надеясь, что мне на него ответят.

— Я знаю, — ко мне подъехал Розин. Покосившись на кареты, он вздохнул. — Мы с Красновым как раз в городской управе были, когда Николай Петрович с Фёдором Васильевичем договаривались встретиться здесь, чтобы побеседовать с главой общины господином Щольцем. У них возникли какие-то сложности с размещением полицейского участка в слободе…