— Я постараюсь, но не могу ничего обещать, — наконец сказал Северюгин, выходя из кабинета.

Трое медиков переглянулись и тоже направились к выходу, чтобы уже приступить к процедуре, пока не стало совсем поздно.

Павел вернулся с бочонком спирта, когда у Александры уже начались схватки, и её уложили в постель.

— Её высочество хочет вас видеть, — тихо сказал ему Загорский, начиная обрабатывать спиртом руки и устрашающие на вид инструменты. Перехватив взгляд Павла, профессор покачал головой. — Не беспокойтесь, мы их применим, только если не будет другого выхода, но всё необходимое должно быть наготове.

В это время из спальни донёсся болезненный стон, и Северюгин на мгновение прикрыл глаза.

— Мне можно туда войти? — спросил он, и Загорский кивнул.

— Да, я уже сказал, что её высочество хочет вас видеть. Она не страдает ложной стыдливостью и прекрасно знает, что у дам её положения такое деликатное дело, как роды, часто становится публичным, чтобы избежать разных кривотолков, — Пётр Андреевич посторонился, пропуская молодого человека к двери.

Павел вошёл в спальню и сразу же подошёл к постели. Александра лежала, облачённая в белоснежную сорочку, и по её личику катились крупные капли пота, хотя в комнате совсем не было жарко. Пока он шёл через всю комнату, Александра не сводила пристального взгляда с его обеспокоенного лица, а когда Северюгин приблизился, протянула ему руку, которую он тут же подхватил.

— Побудьте со мной, прошу вас, — прошептала эрцгерцогиня. — Мне с вами не так страшно.

Павел беспомощно посмотрел на вошедшего Загорского, но тот только плечами пожал, направляясь к Боделоку, готовящемуся провести поворот, и протягивая ему спирт. Тогда Северюгин придвинул к кровати кресло и сел в него, снова беря Александру за руку. В его голове промелькнула мысль, что он что-то не успел сделать, но Павел отбросил её, когда Александра застонала, стискивая его ладонь. Что бы он ни забыл, это может подождать, сейчас же оставалось только молиться, чтобы всё прошло благополучно.

Сперанский подвинул к себе последние указы, и принялся быстро их просматривать и рассортировывать. Сидевший напротив него за столом Воронов поднялся и принялся ходить по кабинету, делая энергичные движения, чтобы разогнать застоявшуюся кровь.

— Что-нибудь дельное есть, Михаил Михайлович? — спросил он Сперанского, взявшего последнюю бумагу.

— Вы только послушайте это, Павел Алексеевич: 'Да в прошлом во сто четыредесять втором году, по указу блаженныя памяти великаго государя царя и великаго князя Михаила Феодоровича всеа Русии на Москве и в городех о табаке заказ учинен крепкой под смертною казнью, чтобы нигде русские люди и иноземцы всякия табаку у себя не держали и не пили, и табаком не торговали.

А кто русские люди и иноземцы табак учнут держати, или табаком учнут торговати и тех людей продавцов и купцов велено имати и присылати в Новую четверть, и за то тем людем чинити наказание болшое бес пощады, под смертною казнью, и дворы их и животы имая, продавати, а денги имати в государеву казну'.

Сперанский читал медленно, продираясь через старые слова, но от этого они звучали певуче, хотя некоторые выражения Воронов так и не понял. Зато понял суть этого указа, написанного ещё отцом Петра Великого Алексеем Михайловичем.

— Так ведь Пётр Алексеевич все указы отца своего, касаемые пития, отменил, — сказал он, нахмурившись.

— Да, отменил, — кивнул Сперанский. — И я ни одного запрещающего указа Алексея Михайловича не нашёл. Эти указы и приказы столько раз переписывались, что я даже для них отдельную папку завёл, но не в этом суть, Павел Алексеевич. Конкретно этот указ запрещает табак. Покупать, привозить, продавать… И про него или забыли, или вовсе не вспоминали, но никто его не отменял. Он всё ещё считается действительным, и любой суд обязан рассматривать его, включая рекомендованные пытки, дыбу и битьё батогами особо провинившихся. Так что можешь пользоваться, пока его не отменили, — и Сперанский не удержался и хохотнул.

— Вот уж не думал никогда, что татя какого потащу в управу за то, что он трубку набивает при мне, — Воронов покачал головой и снова сел за стол, выхватив из рук Сперанского старинный документ и начав его внимательно изучать. — Мне особенно про пытки нравится, — пробормотал он, хватая перо и начиная что-то записывать, словно действительно хотел для себя оставить лазейку на всякий случай.

— Господи, его величество прав был, когда приказал тебе разбором этих Авгиевых конюшен заняться. Это же уму не постижимо, — Сперанский закрыл лицо руками. — И как судьи во всём этом ориентируются? — он указал на огромные стопки бумаг, которые сейчас предстояло увезти в Москву, чтобы дать Александру ознакомиться.

Проще всего было с откровенно странными и абсолютно неактуальными, такими как этот указ о запрете табака. Их можно было просто аннулировать одним росчерком пера. А вот с другими было сложнее. Некоторые придётся отменить, потому что они никак не сочетаются со стремительно приближающимися реформами, но их нужно было практически сразу заменять новыми, чтобы не возникло путаницы. А вот новых приказов пока не было.

— Хочет Александр Павлович или нет, но придётся комитет создавать, — ответил Воронов, отодвигая от себя чернильницу. — А насчёт судей я тебе отвечу, Михаил Михайлович. Им по большому счёту плевать на весь этот ворох. Они руководствуются последними указами, даже если они противоречат принятым ранее, но не отменённым.

— Это неправильно, — Михаил вскочил и принялся мерить шагами небольшой кабинет Воронова в городской управе. — Так не должно быть.

— Вот поэтому его величество и велел нам навести здесь порядок. Но работа только начата, и я не представляю, когда мы её закончим. Ты поедешь в Москву? — спросил он, бросая указ о табаке в стопку к тем указам, которые нужно было отменять.

— Да, послезавтра выезжаю. Проект по созданию лицея у меня готов, я только пока не знаю, кто его возглавит и какой преподавательский состав будет нанят. С программой обучения тоже не всё ясно, поэтому нужно лично с его величеством проговорить эти моменты. Ну и заодно теперь уже ему задачку подкину, — и он указал на стопки. — Только те, что надо будет отменить нужно подготовь к отправке, остальные я с собой не потащу. Пускай Александр Павлович уже создает комитет, если сам не хочет погибнуть под этими завалами.

— Тебя что-то тревожит? — Воронов посмотрел на Сперанского, которого за это время, проведённое за разбором законов, начал называть своим другом.

— Да, — просто ответил Михаил и остановился возле стола. — Все эти заигрывания со мной князя Барятинского… Я не знаю, Паша, что ему от меня нужно. Какие-то намёки, разговоры о том, что в Москве нам нужно непременно увидеться… Он ни разу не сказал, зачем хочет встретиться уже в Москве, но половина офицеров из офицерского кружка уже отбыла в первопрестольную для провождения каких-то манёвров, если я правильно понял Кутузова Михаила Илларионовича. Сам Кутузов отбывает к Аракчееву, устроившему эти игрища с позволения его величества, через месяц. И сдаётся мне, Барятинскому очень нужно, чтобы я во время этих проклятых манёвров как раз подле Александра Павловича находился. Но, чёрт побери, я не понимаю, зачем? — вскричал Сперанский и снова забегал по кабинету.

— Не ломай голову, — посоветовал ему Воронов. — Просто расскажи обо всём Макарову. Это его дело, вот пускай и думает, что это такое господа офицеры задумали: просто глупость или очередной заговор зреет. И что им мирно не сидится?

— Слишком деятельные натуры, требующие действий. Только они сами, похоже, не совсем понимают, каких именно действий хотят, — с досадой в голосе ответил Сперанский. — Хотя, нет, понимают. Они хотят победоносную войну с целью свергнуть императора Наполеона. И вот тут его величество прав: спроси любого члена этого офицерского кружка, а чем именно их Наполеон не устраивает, ни один ответить внятно не сможет.