— О, ваше величество, я случайно услышала ваш разговор с Фёдором Васильевичем, — голос жены из-за спины прозвучал довольно неожиданно. Как оказалось, меня догнала Лиза. Я остановился, не дойдя до кабинета пятнадцати шагов. Вокруг меня начала образовываться небольшая толпа. — По-моему, мы вполне можем поехать на прогулку и приколотить табличку.
— Саша, мы едем табличку приколачивать? — мне под руку влез Николай. Его тёмные глаза блестели с любопытством.
— Эм, — протянул я, глядя на Ростопчина с плохо скрываемым раздражением. — Не думаю, что это хорошая…
— А по-моему, идея замечательная, — Лиза подхватила меня под руку, на мгновение прижавшись грудью.
— Ладно, хорошо, собирайтесь, поедем с Фёдором Васильевичем табличку к дому приколачивать, — я махнул рукой. — Юра! — Рядом со мной тут же материализовался Бобров. — Прикажи седлать Марса. И приготовьте сани для её величества и детей. Сопровождать меня будешь ты, и найди Филиппа Розина.
— Слушаюсь, ваше величество, — Бобров коротко поклонился и побежал выполнять распоряжение.
Я же повернулся к Новикову и графине Ливен, воспитателям моих младших братьев и сестёр.
— Полагаю, Мише и Анне тоже будет интересно посмотреть, как я прибиваю табличку. Так что собирайте ваших воспитанников на эту спонтанную прогулку, и собирайтесь сами. А то боюсь, ее величеству будет сложно уследить за таким количеством весьма активных детей, — распорядился я и пошёл одеваться.
День был солнечным и морозным. Когда я вышел на крыльцо, поправляя на голове двууголку, отороченную мехом, достаточно тёплую, чтобы уши не замёрзли, то увидел, как в массивные сани, где уже сидела Елизавета с самыми младшими детьми, взбирается Екатерина.
— Ты решила составить нам компанию, Катя? — я подошёл к саням, пристально глядя на младшую сестру, в которой подростковое бунтарство вышло на какой-то космический уровень. Подозреваю, что в этом виновата мать, с которой Екатерина была очень близка.
— Я тоже хочу посмотреть, Саша, как ты что-то приколачиваешь, — она ослепительно мне улыбнулась, а я лишь покачал головой.
В этот момент ко мне подвели Марса, и я вскочил в седло, дав отмашку трогаться.
В итоге табличку прибивали чуть ли не всем семейством. Она оказалась огромной, и я просто не мог одновременно и удерживать ее, и прибивать. Помогали мне Николай, Екатерина и Елизавета. В стороне прыгали и хлопали в ладоши Миша с Анной, а вокруг нас бегал Растопчин и больше мешал, чем помогал. Лиза с Катей смеялись и из-за этого табличка постоянно сдвигалась. И лишь один Коля отнесся к порученному делу ответственно.
— Так, хватит, — я прекратил этот балаган после того, как едва не саданул молотком себе по пальцам. — Филипп, Бобров, смените её высочество и её величество. Вы что, не видите, наши дамы устали, — процедил я и повернулся к Ростопчину. — Фёдор Васильевич, ты зачем такую огромную сделал? — после пятнадцати минут безуспешной работы я уже не мог заставить себя обращаться к нему на «вы».
— Ну как же, ваше величество… — и наш градоначальник развёл руками. — Чтобы выглядело солидно и красиво.
— Или чтобы воры замучились её отдирать? — я снова поднял молоток. — Только, по-моему, она ещё больше внимания привлекает.
До стандартизации было ещё очень далеко, сомневаюсь, что я при своей жизни смогу её ввести в обиход. Поэтому все изгалялись кто во что горазд, в том числе и с этими табличками. Только те, которые на хибары за казённый счёт пошли, были небольшими, скромными и мне нравились гораздо больше, чем вот такие огромные и вычурные.
С помощью Розина и Боброва дело пошло веселее. Николая я не отослал, и он гордо придерживал эту проклятую табличку за самый краешек. Когда я, наконец, вбил последний гвоздь и протянул молоток Ростопчину, то выдохнул с облегчением.
— Всё, Фёдор Васильевич, вот ваша табличка. Дальше, будьте так добры, сами разбирайтесь, — и я направился к Марсу, махнув рукой, чтобы уезжаем.
А вообще, поездка удалась. Мне было приятно видеть весёлые и довольные лица своих домочадцев. Лиза так вообще словно светилась изнутри, я даже залюбовался, когда скакал рядом с её санями. Она прикрыла лицо пушистой муфтой и стрельнула в меня томным взглядом. Ух ты, моя жена со мной флиртует? Что-то даже как-то жарковато стало. Всё-таки я правильно сделал, что согласился на эту нелепую поездку, пусть она Зимина чуть до инфаркта не довела. Не любил Василий Иванович таких вот спонтанных выездов. Но это уже его личные трудности.
Но весь день так хорошо продолжаться не мог. Как только я вошёл в кабинет, притащился Кочубей. Он всех ревизоров разослал по городам и весям нашей необъятной, и теперь откровенно скучал, ожидая, когда они начнут присылать донесения о первых результатах проверок.
— Что-то случилось, Витя? — спросил я у него, поднимая взгляд от бумаг с отчётом Васильева, снова назначенного на место казначея.
— До меня дошли слухи, что король Георг сильно болен. И что принц Уэльский недолго будет находиться под арестом, — сказал Кочубей, садясь напротив меня, когда я сделал разрешающий знак.
— Печальные слухи, — я откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Вот же, проклятье. Мне проще было бы, если бы Георг, поддавшись своей шизоидной паранойе, втихаря удавил сыночка. Ну а там партии сцепились бы друг с другом за такой ценный приз, как королевский трон, точнее, за влияние на следующего принца Уэльского, и им стало бы резко не до России. Пока, во всяком случае.
— Возможно, следует подумать о том, чтобы заключить союз с Англией? — как бы невзначай добавил Кочубей. А, ну да, он же в известной мне истории топил за этот союз и даже разругался с Александром после заключения Тильзитского мира.
— Нет, — я отрицательно покачал головой. — Они нас предали, Витя. Ты же понимаешь, что король Георг, как бы сильно он ни был болен, не самостоятельно принимал это решение. Так что, нет. Что-то ещё?
— Да, я думал над отменой крепостного права, — немного меланхолично произнёс он. — Ведь в итоге мы хотим прийти именно к этой реформе?
— Это и не скрывалось, когда затевалась большая проверка, — я продолжал внимательно смотреть на него. — И что же ты придумал?
— Крестьян нельзя освобождать из крепости без земли, — начал он. — Я думаю, нужно проверить, как это работает в Эстляндии…
— Нет, — я покачал головой. — И нет на все твои предложения. Мы не будем ничего делить и создавать какие-то особые экономические зоны. Также мы не будем освобождать крестьян вместе с землёй. Земля земле рознь, и полностью сделать счастливыми абсолютно всех, ни у тебя, ни у меня не получится. Обязательно останутся недовольные.
— Это, неправильно…
— Это правда жизни. Нам и так придется столкнуться с недовольством аристократии. Как бы бунты теперь уже дворянские не начались. Они же до сих пор богатство в душах измеряют. И ты в том числе, Витя. Перестраиваться всегда сложно. Именно поэтому мы сначала будем заставлять всех таблички к домам приколачивать. Потом что-нибудь посложнее сделаем. Например, я обязую Горголи начать массовую проверку противопожарной безопасности. И одновременно начнут в большем объёме функционировать начальные школы и медицинские избы. А вот потом, очень постепенно мы подойдём к отмене крепостного права.
Я не стал ему говорить, что для более безболезненной отмены нам нужна будет война. Я не смогу предотвратить нападение Наполеона. Не тот он человек, чтобы устоять перед богатствами Российской империи. Но постараюсь сделать это максимально на своих условиях, чтобы свести жертвы и разрушения к минимуму. Я не благородный аристократ, и честь в том понимании, в котором она сейчас культивируется, мне чужда. Собственно, как и Наполеону. Это будет даже в какой-то мере интересно. Наверное.
И Париж я в итоге возьму. Только вот память оставлю не в «бистро», вот это я могу себе гарантировать. А на фоне всеобщей эйфории мы и запустим нашу грандиозную реформу.
Декабристам больше десяти лет после окончания войны понадобилось, чтобы «дозреть» до бессмысленного бунта. Вот и направим их энергию в мирное русло. Они же вроде как раз за отмену крепостного права топили. Вот, пускай на своём примере героическом и покажут, как справляться с внезапным обломом нужно. Потому что для помещиков — это будет грандиозный облом. И нужно приучать их к потере большей части привилегий постепенно. Например, окончательно утвердив проект Павла Петровича по трёхдневной барщине.
