Я начала думать, что разбиться и погибнуть — это, может, выход. По сравнению с ещё двумя часами в воздухе разбиться и погибнуть имело определённое обаяние. Глаза у Лулы были сощурены, а лоб наморщен. Она напоминала мне быка, бьющего копытом о землю, — раздутые ноздри, взмокшая косматая голова.

— Я больше не буду называть их бортпроводниками, — сказала Лула. — Буду называть их стюардессами. Посмотрим, как им это понравится.

— Тише ты, — сказала Конни. — Может, они работали весь день и у них не было возможности поесть.

— Я тоже работала весь день, — сказала Лула. — У меня не было возможности поесть. Кто-нибудь меня кормит? Угадайте. Посмотрите на меня. Я не в себе. Чувствую себя как Халк. Как будто раздуваюсь от злости.

— Ну полегче, — сказала я. — Что-нибудь лопнет.

— Знаешь, что это? — сказала Лула. — Это самолётная ярость.

— Самолётная ярость не допускается. Её убрали из списка допустимых действий вместе с едой. Если устроишь сцену, тебя уволокут в кандалах.

— Мне ещё надоело быть пристёгнутой тут, — сказала Лула. — Этот ремень безопасности слишком тугой, и от него у меня газы.

— Что-нибудь ещё?

— Кино нет.

Когда мы приземлились в Чикаго, я встала между Лулой и бортпроводниками.

— Голову вниз и идём, — сказала я Луле. — Не смотри на них. Не разговаривай с ними. Не хватай никого из них за горло. Нам нужно сесть на следующий самолёт. Просто думай о Вегасе.

Наш стыковочный рейс был через десять выходов от нас. Мы пошли и почти сразу наткнулись на фастфуд. Лула подбежала и заказала семь двойных чизбургеров. Она выбросила булки и съела остальное.

— Впечатляет, — сказала я Луле. — Ты действительно придерживаешься этой диеты.

Трудно поверить, что она похудеет на ней, но хотя бы старалась.

Час спустя подошла наша очередь на посадку, и Лула, Конни и я встали в очередь. Мы добрались до выхода, и меня опять отвели в сторону для проверки. Случайная женщина.

— Пройдите сюда, — сказал сотрудник службы безопасности. — И снимите туфли.

Я посмотрела на сандалии.

— Что вы вообще можете искать в этих сандалиях? — спросила я.

— Стандартная процедура.

— Я уже проходила через это в Ньюарке!

— Извините. Если хотите сесть на самолёт, придётся снять туфли.

— О-о, — сказала мне Лула. — Твоё лицо краснеет. Помни про Вегас. Просто снимай эти чёртовы туфли.

— Это же не лично к тебе, — сказала Конни. — Ты должна радоваться, что меры безопасности работают.

— Тебе легко говорить, — сказала я ей. — Ты — не та, кого цепляют. Ты — не та, кого выделяют во второй раз. Твои тампоны и бикини никто не щупал.

Я уставилась на туфли. Оружие в них спрятать было невозможно, но я подумала, что могу нанести неплохой ущерб, если ударю этого безопасника по голове одной из них. Шпилька прямо в глазное яблоко, подумала я. Я представила, как кровоточащее глазное яблоко вываливается из головы женщины, и почувствовала себя значительно спокойнее. Я шагнула из сандалий и спокойно дождалась, пока их проверят. Когда мы были уже на борту, Лула повернулась ко мне.

— Знаешь, иногда ты бываешь по-настоящему страшной. Не знаю, о чём ты там думала, когда снимала эти туфли, но у меня все волоски на затылке встали дыбом.

— У меня была аэропортная ярость.

— Ещё какая, блин, — сказала Лула.

У Лулы была аэропортная ярость, когда мы прилетели и её чемоданов на месте не оказалось. Конни забронировала нам номер в Люксоре. Он был на Стрипе, и поскольку конференции по залогам проводились там каждый год, мы получили хорошие цены.

— Посмотри на это! — сказала Лула, запрокинув голову и впитывая всё. — Это грёбаная пирамида. Это как оказаться в какой-то огромной египетской гробнице. Обожаю. Я готова играть. Дорогу мне. Я ищу автоматы. Где столы для блэкджека?

Я не понимала, откуда у Лулы бралась энергия. Я сама себя измотала, пытаясь оставаться спокойной и при этом мысленно калеча сотрудников аэропорта, орущих детей и персонал службы безопасности.

— Я иду спать, — сказала я Луле. — Нам нужно рано встать завтра, так что не засиживайся допоздна.

— Не могу поверить. Ты в Вегасе и собираешься в кровать? Нет уж, подруга. Не-а.

— Я не люблю играть. Мне не везёт.

— Можешь играть на автоматах. В автоматах нет ничего сложного. Кидаешь деньги и нажимаешь кнопку.

— Мне хочется в крэпс, — сказала Конни. — Заброшу чемодан в номер и пойду к столу для крэпса.

— Видишь? — сказала мне Лула. — Если ты не пойдёшь, я буду совсем одна, потому что Конни пойдёт играть в крэпс.

Лула была права. Может, оставлять её одну в Вегасе — не лучшая идея.

— Ладно, — сказала я. — Пойду с тобой, но играть не буду. Я в этом ничего не понимаю и всегда проигрываю.

— Тебе нужно хотя бы раз сыграть, — сказала Лула. — Было бы неправильно приехать в Вегас и ни разу не крутануть автомат. Уверена, что даже есть закон, который обязывает поиграть на автомате.

Через пятнадцать минут мы были зарегистрированы в номере. Все подкрасили губы и были готовы к бою.

— Берегись, Вегас, вот я! — сказала Лула, закрывая за нами дверь.

— Я в своих счастливых туфлях, — сказала Конни, ведя нас по коридору. — В них проиграть невозможно.

Впервые я шла какое-то расстояние позади Конни и была сражена открывшимся видом. Конни была маленькой итальянской версией Мэй Уэст. Бёдра — большие и круглые. Грудь — большая и круглая. И когда Конни шла, всё находилось в движении. Конни качала задом по коридору. Конни была настоящей дамочкой. Конни было место в гангстерском фильме про Чикаго времён Сухого закона.

Мы добрались до лифта, и все трое стояли, хихикая и прихорашиваясь перед зеркалом в коридоре. Мы шагнули в лифт, спустились на один этаж, и вошли двое парней. Один был примерно метр восемьдесят, с большим пивным брюхом и выглядел лет на шестьдесят с лишним. Другой — среднего телосложения, лет сорока с небольшим, и такого маленького роста, что его глаза были на уровне моей груди. Оба были одеты в обтягивающие белые комбинезоны с клёшем и большими воротниками-стойками. Комбинезоны были расшиты пайетками и блестели в свете лифта. На пальцах у них были огромные кольца, а волосы уложены в чёрные как вакса помпадуры с длинными бакенбардами. На них висели бейджики. Большого звали Гас, а маленького — Уэйн.

— Мы имитаторы Элвиса, — сказал маленький.

— Да ну, не говори, Шерлок, — сказала Лула.

— Мы часть конвенции. В отеле тысяча четыреста имитаторов Элвиса.

— Мы только что приехали, — сказала Лула. — Мы идём играть на автоматах.

— Мы идём на шоу, — сказал Гас. — Говорят, Том Джонс поёт в лаунже.

Глаза Лулы стали размером с утиные яйца и вылезли из орбит.

— Том Джонс! Вы шутите?! Я обожаю Тома Джонса!

— Идёмте с нами, — сказал Уэйн. — Нам бы не помешало несколько тёлочек рядом, правда, Гас?

Лула посмотрела на маленького Уэйна сверху вниз.

— Слушай-ка, Коротышка, — сказала она. — Засунь себе это сексистское «тёлочки».

— Нам приходится так говорить, — объяснил ей Уэйн. — Мы имитаторы Элвиса. Мы — Вегас, детка.

— А, ну да, это я понимаю. Прости, — сказала Лула.

Лифт открылся на этаже казино, и мы все вышли и понеслись через казино к лаунжу. Я, Конни, Лула и двое Элвисов в возрасте. Мы добрались до входа, и нас остановила толпа людей, пытавшихся попасть внутрь.

— О-о, — сказала Лула. — Посмотри на эту толпу. Мы точно не попадём.

— Элвиса всегда впускают, — сказал здоровяк.

И он начал расталкивать людей своим брюхом.

— Э, посторонитесь. Король идёт, — говорил он. А потом скривился и оттопырил губу, как Элвис.

Мы теснились за его спиной, двигаясь в его кильватере. Все мы горели желанием увидеть Тома Джонса, готовы были наступить на чужие ноги. Гас нашёл нам позицию близко к сцене, сбоку. В зале было темно, а сцена залита красным светом. Играл оркестр. Мы заказали напитки, и объявили Тома Джонса. Едва Джонс появился на сцене, Лула слетела с катушек. Луле было плевать на всё, кроме Тома Джонса.