Зрелище, которое открылось мне в гостиной, заставило меня замереть.

Моя гостья в подвязанных веревкой брюках и в рубашке с закатанными рукавами воевала с полом с помощью конструкции из палки и тряпки.

Пыль стояла столбом, и солнечные лучи, пробивающиеся сквозь грязные окна, высвечивали вихри пылинок, в центре которых, как демон разгрома, кружилась Вероника.

– Вы решили разрушить мой дом изнутри? – холодно поинтересовался я, прислонившись к косяку.

Она подпрыгнула, чуть не выронив швабру.

– Господи! – схватилась за сердце девушка. – Нельзя же так подкрадываться! Вы ходите бесшумно, как ниндзя.

– Я хожу как хозяин дома. А вы, леди, поднимаете вековую пыль. Это, между прочим, исторический слой. В этой пыли, возможно, содержатся частицы моих великих предков.

– В этой пыли содержатся только клещи и депрессия, – парировала она, поднимая свой инструмент. – Я нашла ведро и тряпку в кладовой. Вода, правда, ледяная, Дух Вод сегодня не в духе, но мы с ним договорились.

– Договорились? С элементалем?

– Я пообещала не сливать в раковину кофейную гущу. Он оценил.

Вероника вытерла лоб тыльной стороной руки, оставив грязную полосу на щеке. Она выглядела нелепо. Пыльная, растрёпанная, уставшая и при этом странно уместная здесь, словно именно этой жизненной энергии не хватало мёртвым стенам.

– Прекратите, – приказал я. – У меня есть слуги… то есть были. Замок сам себя очищает магией раз в год. Когда я сказал, что вы будете убираться, то не имел в виду это.

– Раз в год? – Она ужаснулась. – Эдриан, это же негигиенично. Я не могу спать там, где гордо маршируют мыши.

– Мышей не трогать: они единственные, кто меня слушает.

– Ну, теперь у вас есть я. Тоже буду слушать и не подчиняться. Разницу не заметите.

Она дерзко улыбнулась, и у меня внутри что-то дрогнуло. Вместо того чтобы разозлиться и напомнить ей, кто здесь хозяин, я почувствовал, как уголок губ ползёт вверх.

– Вы невыносимы, Вероника.

– Это входит в пакет услуг. Чистота залог здоровья, а оно вам нужно. Вы бледный, наверное, от недостатка витамина D и избытка пафоса.

Я развернулся и торопливо ушёл, чтобы она не увидела, как я давлюсь от смеха.

Хоть я и старался сохранить привычный порядок дел. Всё время проводил в библиотеке, пытаясь найти в гримуарах способ снять проклятие, ходил в лабораторию, чтобы смешать зелья, которые лишь притупляли боль трансформации, но не лечили саму болезнь. Но сегодня я не мог сосредоточиться, потому что из кухни доносился запах.

Запах проникал везде, он дразнил, вызывал слюноотделение и заставил спуститься на первый этаж. Ноги сами принесли меня к дверям кухни, но я остановился на пороге.

Кухня стала нашим полем битвы и местом перемирия.

Еда в замке появлялась магическим образом, артефакты стазиса в кладовой работали отлично, но готовить её магия не умела. Лет пять я питался чем попало: сырым, подгоревшим или просто холодным. Вкус еды меня не волновал. Зверю было всё равно, а я наказывал себя отсутствием удовольствий.

Вероника этот порядок нарушила.

Я нашёл её у плиты, что-то помешивающей в огромном котле, стоящей на цыпочках.

Она опять была одета в мою рубашку, висевшую на ней мешком и доходящую до середины бедра. Волосы она собрала в небрежный пучок, из которого выбивались влажные пряди. Рукава закатаны, на щеке белело пятно муки.

А вот брюки пропали… Не высохли после стирки? Надо найти ей одежду, или я сойду с ума, пялясь на голые женские ноги. Моя рубашка скользила по её телу при каждом движении, и я заставил себя отвести взгляд, чтобы не увидеть большего.

Не смотри. Ты не имеешь права.

– Опять зельеварение? – поинтересовался я, садясь за стол.

– Борщ, – коротко ответила она. – Русское народное оружие массового поражения.

– Звучит угрожающе.

– Вкус тоже. Я буду вас откармливать, а то где же ваши силы?

– Под слоем пафоса, как вы выразились до этого.

Она поставила передо мной тарелку с красной, как кровь, жидкостью.

– Это символично, – заметил я.

– Это свёкла, неуч. Ешьте и сметану положите.

Я попробовал. Горячо, кисло-сладко, непривычно и божественно. Ел молча, стараясь сохранять достоинство, хотя хотелось вылизать тарелку. Вероника сидела напротив, подперев щеку кулаком, и смотрела на меня.

– Вкусно? – спросила она.

– Съедобно, – солгал я, пряча глаза. Нельзя давать ей слишком много власти.

– Врёте, – улыбнулась она. – Я вижу по ушам: они розовеют, когда вам нравится.

Я поперхнулся.

– Мои уши не меняют цвет. Я не хамелеон.

– Меняют-меняют, и это мило.

– Я не милый, а монстр.

– Угу, монстр, жующий борщ со сметаной. У вас ус отклеился… то есть пятно на подбородке.

Она потянулась через стол и салфеткой вытерла мне подбородок. Это было нарушение всех границ. Никто не смел прикасаться ко мне, особенно к моему лицу.

Но я не отстранился, а только замер, глядя на её руку. Тонкое запястье, короткие ногти, пара маленьких шрамов от кухонного ножа.

– Спасибо, – буркнул я. – Это лишнее

Она закатила глаза, но быстро переключилась.

– Расскажите мне об этом месте, – уверенно попросила она. – Раз я здесь застряла, Клотильда сказала, что я не смогу выбраться, пока не исполню предназначенное миром для меня.

– Старуха любит недоговаривать: её раздражает, что она не может сюда зайти, чтобы исправить свои косяки.

– Да, она мне любовь нагадала, и вот я здесь. Хотя жених уже имелся. Со мной всегда случаются чудеса или катастрофы. Это как посмотреть.

– Вы – моя персональная катастрофа, Вероника.

– Я ваше лучшее чудо. Просто вы ещё не поняли.

Эдриан

В кабинете я постоянно проверял часы и метался по комнате, как волк в клетке.

Запри её сам снаружи. Магией.

Нет, я не тюремщик, и если вмешаюсь, то Зверь почувствует это как вызов. Он захочет взломать дверь, ведь запретный плод сладок. Вероника должна сама закрыться. Её воля – лучший замок.

Я подошёл к окну. Солнце, красный раздутый шар, уже давно коснулось верхушек елей. Лес замер, готовясь к приходу тьмы. Сегодня Зверь решил проснуться раньше.

Тело начало реагировать. Знакомая ломота в суставах, жар под кожей и зуд в дёснах, где скоро вырастут клыки.

Мне надо уйти в библиотеку или в подземелье. Но подземелье слишком сырое, а в библиотеке стены толще, звукоизоляция лучше. Я не хотел, чтобы Вероника слышала мои крики.

Я открыл ящик стола и достал флакон с мутной жидкостью. Настойка из корня мандрагоры и сонной травы. Она должна вырубить меня или хотя бы затуманить разум Зверя.

Выпил залпом. Горечь обожгла горло, но я догадывался, что не поможет. Проклятие давно адаптировалось к ядам. Зверь только презрительно фыркнул где-то в подкорке.

Ты слаб, Эдриан. Боишься девчонки и хочешь пойти к ней.

– Нет, – прошептал я. – Я хочу, чтобы она жила.

Выйдя в коридор, прошёл проверить её. Вероника заперлась, и изнутри слышалось шуршание, девушка забаррикадировалась от меня.

Я прижался лбом к холодному дереву её двери.

– Прости меня, Вероника, – шепнул я одними губами. – За то, что ты услышишь сегодня.

Закат догорел, несколько часов томительного ожидания, и мир померк.

Боль всегда была разной. Иногда тупая и ноющая, словно кости набиты битым стеклом, а иногда жгучая, как расплавленный свинец. Сегодня она была острой, разрывающей, словно меня свежевали заживо изнутри.

Я упал на ковёр в библиотеке, сбивая плечом маленький столик с декоративной вазой. Грохот фаянса показался мне пушечным выстрелом в тишине дома.

Тише! Она услышит! Не пугай…

Но я не мог сдержать крик. Он вырвался из горла сам – хриплый, переходящий в низкий, вибрирующий рык.

Маска слетела, ударившись о паркет. Лицо горело, кожа натянулась и лопнула, выпуская наружу сущность проклятия. Челюсть выдвинулась вперёд, зубы удлинялись, превращаясь в клыки, способные перекусить кость. Нос перестраивался, становясь влажным, звериным, чутким.