Я с готовностью поднимаю ладонь вверх.

– Начинайте.

– Как вы реагируете на критику, Есения? – Женщина смотрит на меня, как на распластанную под микроскопом рептилию. – Она кажется вам нормальной или, скорее, раздражает?

– Смотря, кто критикует и как, – без раздумий отвечаю я. – Если речь идёт о преподавателе, я прислушаюсь, а если о неавторитетной для меня фигуре, например, о скучающей бабуле на лавке или футбольной звезде с комариным айкью, – просто наплюю.

– Интересно. То есть человек, добившийся успеха в профессиональном спорте, не представляется вам авторитетным?

Я непонимающе хмурюсь.

– А должен? Что дельного я могу от него услышать, кроме рекомендаций, как правильно пинать мяч?

– Не стоит так узко мыслить. Профессиональный спорт требует большой силы воли и строгого распорядка дня. Возможно, вы бы могли чему-то поучиться.

– Замечание про узость мысли – это часть теста на стрессоустойчивость, я так понимаю? – ехидничаю я. – Проверяете, не вытащу ли я средние пальцы и не начну размахивать ими у вас перед носом?

– А у вас есть такое желание? – моментально оживляется женщина.

– Да вроде нет. – Откинувшись на спинку кресла, я вздыхаю. – Давайте я кое-что расскажу, чтобы сэкономить моё и ваше время. В шестнадцать я сломала позвоночник, катаясь на лыжах. Только один врач из двадцати сказал, что я не останусь инвалидом. Его потом уволили за курение марихуаны и поддельный диплом. В восемнадцать я своими силами поступила на архитектурный, хотя вся моя жизнь до того была посвящена исключительно тренировкам, и в университет я не собиралась. На вступительные экзамены я пришла в корсете, но на своих двоих. Так что мне не нужны ничьи советы о силе воли и режиме. Я и так знаю о них всё.

Отложив ручку, женщина задумчиво меня разглядывает.

– Это более убедительное доказательство стрессоустойчивости, чем те, что я слышала до этого. Некоторые участницы искренне считают, что главное испытание в их жизни – это отказ от наращенных ресниц в пользу натуральных.

– Бедные, – сочувственно вздыхаю я, заглядывая в телефон. Чёрт, через полчаса мне нужно быть на йоге. – Теперь я могу идти?

– Можете, Есения. – Сделав какие-то пометки на листке, женщина встаёт и неожиданно улыбается. – Не знаю, что вы забыли на этом шоу, но я буду за вас болеть.

– Жаль вас разочаровывать, но я вылечу в первом же круге, – беспечно парирую я, поднимаясь следом. – А победит какая-то там Клава или Тина… – спохватившись, затыкаю рот рукой. – Простите за спойлер.

– Кристина, – поправляет она. – Кристина Строберри.

– Неважно, – подув за ворот толстовки, я с раздражением стягиваю её через голову. – Мне кажется, или здесь жарко?

– Сегодня во всём съёмочном центре не работают кондиционеры, – сдержанно поясняет женщина. – Всего вам доброго.

Завязав толстовку на талии, я с облегчением выхожу из кабинета. Хорошо, что поленилась снять с себя домашнюю майку, а то пришлось бы потеть до самого дома.

– Да не собираюсь я весь следующий сезон торчать на скамейке! – разносится по коридору знакомый, раздражённый голос. – По контракту деньги капают, и что? Меня же, как спортсмена, не станет! Мне теперь, блядь, до конца жизни в рекламе банков сниматься и по дебильным шоу таскаться? Может, ещё на камеру подрочить, чтобы обо себе напомнить?!

Замедлив шаг, я наблюдаю, как Котов на бешеной для хромоножки скорости проносится мимо меня и, резко оборачиваюсь, заслышав его многозначительное присвистывание. Застыв, я вопросительно таращусь на звездного жениха. Чего он рассвистелся? Деньги так сильно, что карманы жмут?

Все ещё, прижимая смартфон к уху, звездный жених выразительно окидывает меня с головы до ног и, ослепительно улыбнувшись, выговаривает одними губами слово, приводящее меня в недоумение.

В смысле, горячо? Если вспотел, просто переоденься.

– А это не перебор? – ошарашенно осведомляюсь я, оглядывая макияж в зеркале. – Я же в темноте буду светиться, как собака Баскервилей. И почему мой нос вдруг стал таким маленьким? Я трогаю ноздри, желая удостовериться, что они всё ещё на месте.

– Это и называется работа художника, – снисходительно изрекает Артур, визажист. – Я могу слепить из твоего лица всё, что угодно, девочка. Уменьшить нос, увеличить глаза, нарисовать скулы, изменить форму губ. Всего полчаса – и мама родная не узнает.

– Страшный ты человек, – комментирую я, с вожделением оглядываясь на дверь. – Можно я теперь пойду?

– А где слова благодарности и слёзы счастья? – Артурчик смотрит на меня с укором. – Я из тебя такую, такую сладкую конфету сделал.

– Сладкую настолько, что у съёмочной группы при виде меня слипнутся булки. Спасибо тебе большое. Надеюсь, это всё потом ототрётся?

– Сначала мицелярка, потом гидрофильное масло, затем энзимная пудра или любая умывалка, – Артур воодушевлённо загибает пальцы. – Затем тонер с кислотами, сыворотка с ниацинамидом и какой-нибудь лёгкий кремик. Кожа у тебя хорошая, только слегка суховата.

– Я половины слов не поняла, но спасибо. Умоюсь мылом.

– Аха-ха-ха, – весело несётся мне вслед. – Мылом. Хорошая шутка.

При чём тут шутка? Мыло у меня хорошее, с солями Мёртвого моря, его тётя привезла из Израиля. Уже года два им умываюсь.

Прикрыв за собой дверь, я открываю мессенджер, чтобы найти сегодняшнее расписание. 5.30 – укладка и макияж 6.30 – костюмер 8.00 – лимузин и начало съёмок.

Если так начинается понедельник всех телевизионных селебрити, я предпочту скончаться в безвестности. Это же самая настоящая пытка. Сначала тебе дерут волосы феном, потом штукатурят лицо, как стены в хрущёвке, а затем совершенно посторонний человек выберет, что тебе носить.

– Здрасьте, – я растерянно застываю посреди комнаты, уставленной вешалками. – Мне Марина нужна.

– Входи-входи, – девушка в джинсах и просторной белой рубашке с красным цветком, нетерпеливо машет мне рукой. – Зовут как?

– Есения.

– Так… – её взгляд с профессиональным интересом скользит по мне от кроссовок до темечка. – Всё ясно… Брутальная секси.

Заявив это, она принимается звонко щёлкать вешалками, оставляя меня обдумывать столь спорное резюме. Брутальная секси? И что это значит? Что на меня напялят шмотки Лары Крофт?

– Белая майка – маст хэв, – напевает Марина, пихая мне в руки топ и короткую кожаную юбку. – Двойная цепочка на шею… Браслет… Ботинки милитари… Серьги…

– У меня дырок в ушах нет, – вставляю я.

Костюмерша смотрит на меня с недоумением.

– А куда делись?

– Да их не было никогда.

– Странно, – бормочет она себе под нос, откладывая бархатную коробку в сторону и заменяя её футляром побольше. – Тогда заменим на имиджевые очки.

Через минуту я стою со всученным мне добром в примерочной.

Ещё через две минуты я разглядываю в зеркале своё отражение.

– Я так никуда не пойду! – рявкаю я, повернувшись к донельзя довольной Марине. – У Лары Крофт хотя бы были косичка и оружие! А у меня ни того, ни того! Да я же вылитая шлюха!

– Как шлюха выглядит та, кто была перед тобой, – назидательно произносит она. – Ушла, кстати, очень довольной. А ты выглядишь эффектной занозой в заднице. На шоу таких любят.

– Да я всё равно сегодня вылечу, – жалобно пищу я. – Переодень меня, пожалуйста, цветочек аленький.

– Нет, – отрезает костюмерша. – По контракту ты не вправе оспаривать выбранные наряды. Так что, не ной и давай на выход.

Я шумно сцеживаю воздух сквозь крепко сжатые зубы. Никакой она не цветочек аленький, а самая настоящая коза.

– Есения Калашникова где? – взгляд Инги, продюсера, шарит в паре метрах от меня.

Приходится поднять руку, чтобы она меня заметила. Нас тут всего трое: я и двое мужиков из съёмной бригады. Могла бы вычислить участницу методом исключения.

Цепкий взгляд женщины проходится по мне, заставляя тело слегка напрячься. Неприятная она, эта Инга, и на людей смотрит, как на мясо.