Все-таки нормальный он. Пусть и немного патлатый. Должны же быть в человеке недостатки.

– Это по работе, – отмахиваюсь.

– Говори, – царапает меня коротким взглядом.

– Мне надо срочно. Только я могу помочь. У меня там Камаз… тонет!.. – обеспокоенно прикусываю губу и замечаю, как настойчивый взгляд становится ржущим.

– Ты кто, мать твою, такая?

– Соцработник, – отвечает девица горделиво и задирает острый, трясущийся от холода подбородок.

– Кто? – усмехаюсь и, остановившись на светофоре, еще раз ее оглядываю.

Приходится включить подачу теплого воздуха.

Мелкая, пиздец. Никогда таких не видел.

Волосы обрамляют привлекательное лицо короткими черными сосульками. С ногами пока непонятно – шорты-заразы слишком объемные, это все Геморроич виноват, мог бы Полинку и на «Тур де Франс» вывезти, у велосипедистов форма посмотрибельнее футбольной будет.

Хотя футбол я люблю. У нас с парнями неплохая команда, даже «Кубок дворов» брали.

– Я социальный работник. Ты что, не знаешь, кто мы такие? – она искренне удивляется и дальше меня просвещает: – Мы оказываем поддержку различным категориям граждан: сиротам, одиноким пожилым людям, малообеспеченным семьям и инвалидам.

Я – везде мимо, хотя бывшая часто называла эмоциональным инвалидом.

Да и какую поддержку ты можешь оказать, Кнопка?

Почитать сказку на ночь?..

Кстати, руки у Ясмины открыты: рельеф красивый. Значит, хоть немного, но спортом девочка занимается.

Не такие мы уж и разные, Молекула!..

Присматриваюсь к ладоням, лежащим на коленках: пальчики тонкие, узкие, с идеальной формой ногтевой пластины. Ухоженные и без какого-либо намека на цветной маникюр или тяжелую работу.

Ничего не могу с собой поделать: с воображением у меня порядок – все-таки двадцать лет в художественной самодеятельности – поэтому следующие девять с половиной минут пути до названного адреса представляю, как эта ладошка творит непотребство у меня в штанах.

И это, мать твою, просто охеренное извращение!..

Мотаю головой, чтобы отбросить возникающие все новые и новые картинки.

– Кстати, при чем здесь тогда «Камаз»? – виновато улыбаюсь за незаконное мысленное использование ее ладошек и поглядываю на вздутую ширинку.

– А-а-а, – розовых губ касается фотографическая легкая улыбка.

Уймись, блядь, Русский!

– Это я так своих подопечных называю, чтобы проще было. Камаз – Авдотья Никитична, у нее прогрессирующая форма болезни Паркинсона, часто падает.

– Понятно, – качаю головой и топлю на газ, чтобы поднимать Камаз. Вот уже и рифмой заговорил.

Приезжаем к хрущевке кирпичного цвета. Мелкая сразу выпрыгивает из машины и несется к открытой деревянной двери подъезда. Догоняю мини-соцработницу на третьем этаже, где она зачем-то активно подпрыгивает.

– Спортом, что ли, решила позаниматься? – спрашиваю.

– Очень смешно, – дуется. – Там ключ над дверью. Помоги, пожалуйста.

Усмехнувшись, просто поднимаю руку и шарю по верхней части наличника.

– Вот, – протягиваю ей. – Тебе всего полметра не хватило.

Пыхтит, как ежик.

– Вообще-то, шутить про рост – это низко.

– Просто будь выше этого, – подмигиваю.

Мы заходим в квартиру, и начинается какая-то свистопляска.

Думал, у меня работа тяжелая, но мои погружения – хрень полная, потому что нагрузка Ясмины Набиевой – это похлеще толщи воды и опасностей дна.

– Ты кто такая, ведьма? – снова спрашиваю, даже не успевая помочь, ведь девица уже поднимает грузную, причитающую бабулю с залитого водой пола.

Легким движением руки, блядь.

– Меня попросить не могла? – Ищу вентиль, чтобы перекрыть воду.

Кроссовки тут же становятся мокрыми. Да и по хуй.

– Да ладно, – ведьма смеется и заставляет меня выйти из ванной комнаты, чтобы привести в порядок свою подопечную.

Но я без дела тоже не остаюсь.

Сразу берусь за работу: проверяю небольшую комнатку – там сухо, затем собираю плавающие коврики в прихожей и выношу их на балкон просушить.

– Ох, ребятки. Спасибо, – причитает хозяйка спустя час работы. – Давайте я вас покормлю. Микулушка, ты голубцы уважаешь?

– Я ими восхищаюсь и ценю, Авдотья Никитична.

– Пойду погрею.

– Ты ел час назад, – Ясмина ворчит. – Я мокрая насквозь.

Проклятое воображение снова не подводит. Тем более форма Геморроича липнет к ней так, что я наконец-то вижу все. И грудь у нее есть, просто такая же – мини.

Бидоны Пузырьку бы точно не подошли.

– Как я домой поеду? – волнуется.

– Сейчас устроим, – отчего-то хочется побыть волшебником, поэтому, преодолев лестничные пролеты, лечу к машине и достаю из багажника реквизит – мужской и женский комплекты, которые завалялись после выступления.

– Ты издеваешься?  – появляется Ясмина в дверном проеме, и жирненький голубец застревает в горле.

– Как красиво! – в противовес хвалит Авдотья Никитична. – Настоящая русская красавица.

– Русская? – недовольно сводит брови.

Я оглядываю красный народный сарафан на толстых бретелях и выглядывающую из-под него белоснежную рубаху. Роста, естественно, не хватает, поэтому подол волочется по полу, но это неважно, потому что татарочке идет этот стиль.

– Мне нравится. Аутентично. А главное, все сухое, – коротко изрекаю, продолжая поглощать голубцы, а после второго обеда сам переодеваюсь в штаны и красную косоворотку. – Кокошник чего не надела? – забираю пакеты.

– Только кокошника мне не хватало. – Ясмина засовывает смятую газету в танцевальные туфельки и примеряет.

– Я так и подумал, – водружаю на нее головной убор, увенчанный тысячей жемчужин, и оцениваю перламутровый блеск, который они придают белой коже и черным глазам. – Царица!..

– Скажешь тоже, – она смущается и подхватывает вещи. – Пойдем.

*

– Сегодня уже не успеем, – говорю, когда спускаемся к машине.

– Это почему? – настораживается.

То есть наш внешний вид ее ни капли не смущает?

– Это ведь администрация, Ясмина!.. С часу до двух у них обед, а работают они до четырех.

– Точно, – она грустно вздыхает.

– Давай так, я тебя сейчас домой подкину, а завтра с утра съездим. Ну как с утра, – тут же поправляюсь, – с восьми до десяти в администрации планерки, потом, как известно, завтрак, где-то с одиннадцати до часу есть шанс не напороться на амбарный замок или неприветливое выражение лица.

Она заливисто смеется, и жемчужины от тряски мерцают еще ярче.

– Хорошо, Микула, давай в одиннадцать, – соглашается и называет адрес.

Обратно едем молча, изредка друг на друга поглядывая. То ли устали, то ли каждому есть что обдумать.

Ох уж этот искусственный интеллект. Выбрал нас парой, и вот сейчас думай и гадай: почему?

Я вообще жениться не собирался. У меня есть старший товарищ, наставник и высшее руководство в одном лице – Илья Александров. Так вот, он десять лет назад развелся и до сих пор о загсе слышать ничего не хочет и никому не советует.

– Ну все, Царица? – останавливаюсь возле дома, на который она указывает, и выглядываю через лобовое стекло. Дом большой, с белым фасадом и ухоженным газоном на лужайке. – Привез тебя в твое царство. Не вели казнить, вели миловать.

– Благодарю, Микула Никитич, – деловито кивает и тянется назад за своими вещами.

Девчонка совсем.

Стопроцентная девственница – клянусь волосами.

– Я помогу, – говорю и тоже тянусь.

Наши лица неловко сталкиваются между кресел. Ясмина не отворачивается, чего-то ждет и шумно дышит, поэтому я бы с удовольствием продолжил знакомство с ее губами, если бы не стук чего-то металлического о капот моего «Паджеро».

Подаюсь вперед и вижу мелкого мужика в плоской тюбетейке. Выражение его лица негостеприимное. На голубцы рассчитывать вовсе не приходится.

– Папа! – ахает рядом мини-женщина и трясет жемчугом от страха.