Добрыня…

Имя такое глупое. Никогда не любила этих историй про русских богатырей. Люди, решающие большинство вопросов с помощью кулаков, далеки от меня так же, как, надеюсь, и я от них.

– Внимание. Прибытие из Аракеево, – слышится гнусавый голос диспетчера, и я подскакиваю с места.

Схватив бомбер, протискиваюсь между двух очередей.

Осенний воздух бьет в лицо вместе с ароматом жареных пирожков и выхлопных газов. Я подхожу к старенькому «Икарусу» и оглядываюсь по сторонам.

– Ясминка, сәлам2! – слышу за спиной.

Оборачиваюсь и осматриваю долговязого узкоглазого брюнета в рубашке с коротким рукавом и широких брюках. В руках у него горшок с цветком и пакет с надписью «Русские колбасы».

– Сәлам-сәлам. Ты что ль, Фидель?..

– Я, Ясминка, я, – он по-простому улыбается. – А ты это… не помнишь, что ль?

– Не помню, – строго киваю и убираю волосы за ухо. – Пойдем… раз уж приехал.

Начинаю квест по выходу из автовокзала, делаю это по привычке слишком быстро, поздно замечаю, что Фидель отстал. Остановившись, складываю руки на груди и жду.

– Ты чего бежишь так, Ясминка? – запыхавшись, спрашивает. – Я устал же… Ты остановися…

– Пойдем туда, – указываю на вывеску в кафе.

– Дорого там. Ну пойдем, – соглашается. Мы заходим внутрь и садимся за стол. – Это, кстати, тебе. Эбика передала. Сказала: подари хоть Ясминке, сама ростила.

Критическим взглядом осматриваю орхидею, а вернее, фаленопсис. Комнатные цветы я люблю, у нас в доме их много: рассаживаю, поливаю, протираю листочки.

– Спасибо, – принимаю горшок.

– А это бешбармак, – поднимает пакет. – Мамка сложила. И молоко. Козье.

– Давай уже сюда, – вздыхаю и все забираю. – А чего приехал-то? – с опаской спрашиваю.

Фидель довольно улыбается. Светится весь, как мои старики в день пенсии.

– Так жениться хочу. Эбика говорит: «Поезжай, Фиделька, ты в Новгород, там дочка Радикова… Ясминка. Поженитесь, детей потом родите…»

– Мужчины не рожают детей, – чопорно поправляю.

Что за привычка присваивать себе чужие заслуги?

– Ну я так… это… образно ж, Ясминка!..

– Не надо образно, – осекаю. – А лет тебе сколько? Работаешь где?

– Так двадцать семь-то стукнуло. Весной же еще. А работаю у нас в деревне водителем автобуса. В район езжу. Первый человек, считай. Старикам надо лекарства, справки какие – все везу. Не забесплатно, конечно, так что жить есть на что.

– Помогать надо просто так. Иначе это не помощь, а заработок на чужой трагедии, – недовольно бурчу, но внутренне выдыхаю.

И этот бракованный.

Фидель откашливается, проверяет, застегнуты ли пуговицы на рубашке, а я думаю, как отшить женишка поскорее.

Папа-папочка, как же ты меня достал со своими смотринами!..

– Ладно, – поднимаюсь из-за стола. – Я все поняла. Спасибо за цветок и подарки. Позвоню тебе еще…

– Так… а ты куда… я думал, город мне покажешь, гулять будем. Бешбармак есть.

– Ты голодный? – спрашиваю, поглядывая на пакет.

– Нет, это тебе привез.

– Ну и все. На связи…

Ухожу скорее.

– Ясминка…

– Чего?

– А как ты позвонишь, если у тебя нет моего номера? – растерянно спрашивает Фидель.

– Справедливо. – Возвращаюсь и стискиваю горшок. – Записывай.

Приходится продиктовать ему цифры.

Наконец-то распрощавшись с потенциальным мужем, поскорее захожу в метро и еду к бабе Тасе. Из-за встречи на автовокзале пришлось отложить свой визит к ней.

– Ясик, ау! – кричит она из комнаты, когда открываю дверь.

– Здравствуйте! – ору так, что у самой уши закладывает.

– Ясик… Ау!

Ставлю цветок на стул в прихожей и снимаю кеды. Баба Тася всю жизнь проработала на камнедробильном заводе, поэтому глуховата на оба уха. В моей картотеке так и значится: «Ау-ди».

Останавливаюсь в дверном проеме и машу ей. Тепло улыбаюсь. У одиноких стариков нет в жизни больше радости, чем мой приход. Поэтому плохое настроение стараюсь оставлять в подъезде.

– Здравствуйте. Как ваши дела? – интересуюсь.

– Да погода-то нормально. Я ведь утром в магазин ходила. Все купила, Ясенька. Ты мне ужин свари…

– Конечно, – уже отправляюсь на кухню, а потом вспоминаю про пакет, одиноко стоящий у порога.

– А хотите бешбармак? – снова заглядываю в комнату.

– Башмак? – она удивляется.

Вздыхаю.

– Сейчас сделаю… – тащусь на кухню, выкладываю гостинцы и разогреваю ужин для бабы Таси.

– Вот, – ставлю перед ней тарелку. Аромат насыщенный, мясной. Ей должно понравиться. – Это наше… татарское…

– Январское? – пугается она.

Сентябрь ведь.

– Татарское! – кричу и смеюсь. – Ешьте. Очень вкусно…

– Грустно?  – переспрашивает.

– И грустно тоже… – вздыхаю и сажусь напротив. – Снова у вас батарейка в слуховом аппарате села? Завтра новую занесу.

Молоком наполняю стакан.

– Выпейте вот.

– Гадость какая-то, – баба Тася смешно морщится и вытирает губы рукой. – Воняет чем-то.

– Козой, наверное… – смеюсь и подношу бутылку к носу. – Может, скисло по дороге?

– Что обвисло? – снова не слышит.

– Ешьте давайте, – складываю руки на столе. – Я посуду помою и домой поеду. Поздно уже…

Она ест. Вроде нравится. Вот и славненько.

Разобравшись с грязной посудой и наскоро вымыв пол, снова в обнимку с цветком несусь к метро.

– Как назвать тебя? – шепотом спрашиваю у фиолетового, одиноко болтающегося цветка уже в вагоне. – Будешь Лютиком. Если ты не против, конечно.

Растение монотонно кивает. Соглашается.

– Сейчас отнесу тебя домой. Сильно там не пугайся. У нас всегда шумно. У меня целых четыре старших брата, и они все женатые. И все живут с нами, вместе со своими детьми. Но я тебя в комнате спрячу, обещаю. И в обиду никому не дам. Главное тебя Альмирке не поручать. Это жена Шамиля. У нее руки знаешь какие?.. Если она готовит, то даже хеликобактер дохнет…

Добравшись до дома, осторожно разуваюсь и на цыпочках иду в свою комнату, но в спину прилетает точный татарский удар словом:

– Стоять!..

– Пап, – оборачиваюсь и мило улыбаюсь. – Привет…

Отец у меня тоже небольшого роста. У него темные волосы, огромные черные глаза и густые усы. Типичный татарин, как и я.

– И что на этот раз?.. – Он дышит шумно.

– На стариках зарабатывает, отец, – быстро нахожу брак в заводских настройках Фиделя. – Не мое это!.. Ты ведь знаешь, как я к подобному отношусь.

– Знаешь что, кызым3? – он смешно подтягивает трико и хмурится так, что свет в доме моргает, а из гостиной выглядывают четыре пары глаз – мои племянники. – Больше ты меня не проведешь. Либо выходи замуж за Фиделя, либо… уже хоть за кого-нибудь выходи!.. – орет.

– Почему я вообще должна обязательно выходить замуж? – тоже срываюсь.

Лютик испуганно дрожит в руках.

– Я ей кояшым4, я ей җиләк5, а она нос воротит. Устал я, Ясмина. Устал. Выходи за кого хочешь. Хоть… за лешего! Хоть за водяного! – рычит отец.

– Как вы меня все достали! – кричу в потолок. Так громко, чтобы даже курицы в курятнике услышали.

Топая, бегу в свою комнату и закрываю дверь на ключ.

– Ну, кояшым, – аккуратно ставлю Лютика на прикроватную тумбочку и смотрю в окно. – Будет тебе Водяной, җиләк!.. Будет!..

Степанида Андреевна тяжело вздыхает и, надвинув на глаза очки, смотрит в старенький экран компьютера. В ее кабинете, как всегда, высятся стопки папок с отчетами по участкам и пахнет чем-то вроде корвалола.

Осознание, что сегодня к этому аромату причастна я сама, заставляет в очередной раз почувствовать себя виноватой. Хотела ведь как лучше. Всегда так хочу, но сталкиваюсь с реальностью, в которой люди совсем не одуванчики. Чаще – борщевики.