Мира фыркнула.
Тихий? Наблюдательный? Неконфликтный? Это точно тот Алекс, которого она знала? Парень, который смотрел на неё взглядом хищника? Который двигался как профессиональный убийца и трахался так, словно у него за плечами не восемнадцать лет, а все пятьдесят?
Она вспомнила их последнюю встречу. Как он улыбнулся, когда она попыталась его поддразнить. Как его глаза на мгновение стали холодными — по-настоящему холодными, как сталь клинка. И как быстро он спрятал это за маской обычного парня.
Тихий и неконфликтный. Ага. Конечно.
Мира прокрутила файл дальше.
Психологическая оценка: Отсутствие типичных травматических реакций. Отсутствие кризисных состояний. Стабильное эмоциональное состояние. Вывод: поведение не соответствует ребёнку, пережившему уличную травму или потерю родителей.
Она перечитала этот абзац трижды.
Трёхлетний ребёнок, которого привёл незнакомец с улицы. Без родителей, без дома, без имени, и при всём этом — никаких травматических реакций? Никаких кризисов? Стабильное эмоциональное состояние?
Это было… неправильно. Мира не была психологом, но даже она понимала — так не бывает. Дети, потерявшие родителей, не ведут себя «стабильно». Они плачут, кричат, замыкаются в себе, бьются в истериках. Это нормально. Это здорово. Это значит, что психика работает, пытается справиться с травмой.
А Алекс… просто адаптировался. Словно для него это был не кошмар, а лишь смена декораций. Или же потому что в него это вложили. Она слышала о таких вещах, но это всегда было связано с аристократами, а в те сферы лучше не лезть, если хочешь мирно состариться, а не умереть в расцвете сил молодой и красивой.
Мира поёжилась от таких мыслей и отхлебнула холодного кофе. Горечь обожгла язык, но она почти не заметила.
Дальше шли школьные оценки. И здесь тоже было на что посмотреть.
Алекс учился хорошо. Не блестяще. Он был не из того типа детей, что тянет руку на каждом уроке и собирает медали. Но стабильно выше среднего. Особенно в точных науках и языках. История, математика, биология — везде твёрдые четвёрки и пятёрки.
А потом у него увидели пробуждение ядра и допустили до стипендии для одарённых. А это серьёзные экзамены и проверка потенциала ядра. Для сироты из приюта попасть туда — всё равно что выиграть в лотерею. Но он сумел выиграть, хотя мощность ядра была слишком низкой, чтобы получить доступ к чему-то лучшему, чем школа № 47.
Результаты тестирования дара: Ранг: E (нестабильный). Склонность: свет. Вторая стихия не обнаружена. Примечание: рекомендовано дополнительное обследование, потенциал выше измеренного.
Мира уставилась на эти строки так долго, что экран начал расплываться перед глазами.
Свет. Склонность к свету.
Но Алекс говорил совсем другое. Она помнила тот вечер, когда они шли в «Погребальный звон». Он рассказывал о целительстве — о том, как кто-то научил его «кое-каким трюкам». И об астрале — духах, сущностях из других планов. Говорил спокойно, без бравады, как о чём-то само собой разумеющемся.
Целители работали с жизненной энергией. Астральщики — с духами. И то, и другое не имело ничего общего со светом. Совсем другие школы, совсем другие техники, совсем другая природа силы.
Так почему в официальных тестах указан свет?
Ошибка? Возможно. Тесты для детей часто давали неточные результаты — дар ещё не сформировался, ядро нестабильно, всё может измениться.
Но Мира не верила в ошибки. Особенно такие удобные.
Кто-то либо подделал результаты, либо Алекс уже тогда умел скрывать свою истинную природу.
Оба варианта были… тревожными.
Она вернулась к личному делу и пролистала дальше. Воспитатели, кураторы, ответственные лица…
Стоп.
Ответственное лицо при оформлении: Гвендолин Кроули, воспитатель.
Одно имя. Один человек.
Мира нахмурилась. По правилам, при оформлении ребёнка должны присутствовать минимум двое сотрудников. Это стандартная процедура — защита от злоупотреблений, от ошибок, от человеческого фактора. Два свидетеля, две подписи, две пары глаз.
Но в деле Алекса была только Гвендолин Кроули. Никакого напарника. Никакого второго свидетеля.
Снова — на бумаге это не бросилось бы в глаза. Один документ среди сотен других, пожелтевших, пыльных, сложенных в папку. Кто будет проверять каждую подпись?
Но в цифровой базе, где всё структурировано и отсортировано, где можно за секунду сравнить дела разных детей — это выглядело как дыра или же как намеренный пропуск.
Почему? Случайность? Халатность? Или что-то другое?
Мира открыла новую вкладку и начала искать информацию о Гвендолин Кроули.
Результаты появились через минуту. И заставили её замереть от удивления. Она осознала это лишь когда поняла, что пытается пить кофе из пустой чашки.
Гвендолин Кроули. Бывший воспитатель приюта «Светлый путь». Уволилась через два года после оформления Алекса. Официальная причина — «по собственному желанию». Дальнейший след терялся на несколько лет, а потом всплывает так, что лезть туда, мягко говоря, не хочется…
Монастырь Серого Совета. Гвендолин Кроули стала сестрой Еленой. Приняла постриг восемь лет назад.
Мира откинулась в кресле и уставилась в потолок.
Серый Совет. Инквизиция. Охотники на демонов, еретиков и всех, кто «угрожает порядку». Закрытая организация с собственными законами, собственными тюрьмами и собственными методами допроса. Даже Мира, которая взламывала банковские системы на завтрак, не рисковала соваться в их базы данных.
И обычная воспитательница из захудалого приюта стала монахиней у инквизиторов?
Это было, мягко говоря, странно. Да ладно, будем честны — ОЧЕНЬ странно. Воспитатели не уходят в инквизицию. Это не карьерный рост, а скорее побег. Побег от чего-то настолько серьёзного, что даже суровая жизнь в монастыре кажется лучшей альтернативой.
От чего бежала Гвендолин Кроули? Что она видела? Что она знала?
Мира потёрла виски и заставила себя сосредоточиться. Лезть в базы Серого Совета — самоубийство. Она была хороша, но не настолько хороша. Их системы защиты писали параноики для параноиков, и любая попытка взлома заканчивалась визитом людей в серых плащах.
Но адрес монастыря — это публичная информация. И имя сестры Елены — тоже.
Она быстро нашла то, что искала.
Монастырь Святой Агнессы. Орден Серого Совета. Всего в сорока километрах от города. Меньше часа на машине.
Мира сохранила адрес в папку «А. Д.» и вернулась к личному делу Алекса.
Что-то не давало ей покоя. Что-то, что она пропустила.
Она пролистала файл ещё раз. Имя, дата, характеристика, оценки, стипендия…
Личные вещи.
В официальной базе не было записи о личных вещах при поступлении. Графа просто отсутствовала — словно её удалили или никогда не заполняли.
Но у трёхлетнего ребёнка должно было быть хоть что-то. Одежда, игрушка, браслет… Что-то, что он держал в руках, когда его привели. Случайный прохожий, который доставил его в приют, — он должен был что-то передать вместе с ребёнком.
Где запись?
Мира задумалась. Официальная база — это хорошо. Но официальные базы чистят. Редактируют. Удаляют неудобное.
А вот «мусорка»…
Она усмехнулась и открыла другую папку.
«Мусоркой» хакеры называли старые архивы, которые государство оцифровывало для галочки. Рукописные журналы, бумажные отчёты, пожелтевшие папки — всё это фотографировали на дешёвые камеры, загружали на сервер и забывали навсегда. Качество — отвратительное. Организация — никакая. Поиск — почти невозможен.
Но именно поэтому «мусорку» не чистили. Там было слишком много данных и слишком мало смысла возиться.
Мира прекрасно знала, как работать с «мусоркой». Это было нудно, долго и требовало терпения, которого у неё обычно не было. Но сейчас…
Сейчас она готова была просидеть до утра.
Поиск по дате поступления Алекса выдал четыреста семнадцать файлов. Сканы журналов, отчётов, служебных записок. Качество — от «терпимо» до «что это вообще такое».
