Конечной станцией был Таблиц неподалеку от Санкт-Пёльтена. Собственно, это были уже пригороды Вены. Нас разместили в здании женского монастыря, служившем госпиталем. Монахини очень хорошо ухаживали за нами, мы за месяцы страшной войны успели отвыкнуть от человеческого обращения, иногда даже пели себя не всегда вежливо, но монахини проявляли в отношении нас исключительные доброжелательность и воистину ангельское терпение.

Едва я успел разместиться, как меня вызвали в секретариат. Там меня приняла молодая особа, блондинка. Едва я вошел, она бросилась обнимать меня. Я был слегка озадачен подобным обхождением, но, в конце концов, хоть и не сразу, узнал ее. Это была Ханнелоре Хукауф, бывшая глава «Союза немецких девушек» в Хильдесхейме. Мы знали друг друга в школьные годы. Мне и здесь повезло — Рождество мы встречали с Ханнелоре в имении графа Цеппелина, где ее отец служил управляющим.

Затем мне было официально предложено посетить Венскую оперу, и я радостью согласился. Давали «Хензель, Гретель и кукольную фею» — мне всегда нравилась эта опера. Я сидел в партере в первом ряду и видел сцену чуть ли не вплотную. В антракте я вышел в фойе, и люди, едва завидев мою награду, умолкали и все лица поворачивались в мою сторону. Какой-то ефрейтор и с Рыцарским крестом! А кругом разодетые в пух и прах ненцы! Приличная публика! И вдруг мне стало страшно неловко. Я покраснел, как рак, и поскорее вернулся в зал. Оказывается, не так просто перестроиться с войны и всех связанных с ней ужасов к нормальной гражданской жизни! Мне предстояло вновь вживаться в нее.

Я был удивлен, когда со мной заговорил герр Зиберт. Он находился в Вене по службе. У нас состоялся долгий разговор на предмет моих дальнейших намерений после окончания войны, обсуждались и вопросы будущего образования.

Появление удостоенного Рыцарского креста ефрейтора в госпитале Таблица, встреча с Ханнелоре Хукауф, посещение Венской оперы — все это не прошло без внимания местной прессы. И газета «Санкт-Пёльтенер анцайгер» посвятила этому подробную статью. Новость добралась и до Хильдесхейма, где, в свою очередь, наша местная газета также опубликовала этот материал.

Мое состояние улучшалось, и я не по дням, а по часам прибавлял в весе.

14 февраля 1943 года пришло время прощаться. Меня выписали из госпиталя, и я впервые отправился в отпуск. Я попрощался с сестрой Розель, жительницей Вены. От самых Афин и до Вены она заботилась обо мне. Для всех медсестер я был ребенком, и обращались они со мной по-матерински. Я собрался к себе домой в Хильдесхейм. Сколько было радости, когда родители наконец обняли меня. Сколько раз я вспоминал их там, в Африке.

Следовало выяснить, кем я сейчас был по званию после так и не завершившихся курсов унтер-офицеров, по-прежнему ефрейтором или же нет. Я направился в казармы Ватерлоо, где располагалась военная комендатура. Когда до ворот оставалось не больше полусотни метров, вдруг послышалась команда дежурного: «Почетный караул на выход!» «Смирно! Оружие на караул!» Я недоуменно стал озираться, но никого из военных, кроме меня, поблизости не было. И тут передо мной словно из земли вырос какой-то унтер-офицер и доложил мне обстановку, словно я — вышестоящее начальство. Я поблагодарил его и, запинаясь, произнес: «Вы бы распустили караул, что ли…» Обо всем слышали и солдаты, занимавшиеся на казарменном дворе строевой подготовкой. И снова послышалась команда «Смирно!» И снова на сей раз уже офицер доложил мне обстановку. Я был неописуемо рад, когда добрался до нужного кабинета и объяснил цель прихода.

На следующий день я узнал, что я, оказывается, еще с 1 ноября 1942 года унтер-офицер. Я быстро отправился к портному, который внес необходимые изменения в форму: ворот с окантовкой и новые погоны.

Перед тем, как мы с матерью отправлялись в город, она всегда просила меня пойти с ней в форме. И, конечно, мне было приятно доставить ей удовольствие. Хильдесхейм — город военных, в нем пять казарм и еще вдобавок аэродром, где дислоцирована десантная часть. И пока мы шли, все без исключения солдаты и даже офицеры первыми отдавали мне честь — у меня рука заболела козырять.

Меня пригласили на завод Зенкинга. Проходя через цеха, я вспоминал, как сам слушал выступления кавалеров Рыцарского креста Коха и Витцига. Ну, вот теперь и я тоже удостоился этой высокой награды, хотя мой визит сюда не был обставлен с прежней официальностью. Я встретился со своим старым мастером, и мы посидели в узком кругу. Так мне больше нравилось.

Затем последовал прием в редакции газеты «Хильдесхеймер беобахтер». Там мне предстояло сделать запись в книгу почетных гостей. Встретился я и со своими старыми товарищами по мотоклубу. Ни минуты покоя — встречи, встречи… Естественно, я съездил навестить родственников в Бад-Мюндер и Ганновер. И везде меня встречали с распростертыми объятиями.

И все же уютнее всего я чувствовал себя дома в семейном кругу и с друзьями, которых знал еще с детских лет. кое-кто из них еще оставался в городе. Должен сказать, что жизненный уклад за минувшие годы не так уж сильно и изменился. На Хильдесхейм до сих пор не упало ни одной бомбы. По-прежнему кафе «Отто» и «Венское» были излюбленным местом встреч.

Мои родители были без ума от счастья, что хотя бы три недели я в их распоряжении и есть возможность вволю меня побаловать. Честно говоря, я и сам истосковался по домашнему уюту и обхождению. Физически я находился пока что не в лучшей форме, отеки еще не прошли.

Был и еще один визит, совершенно особого характера. Я съездил в Дюссельдорф к Артуру Хауту, человеку, пожертвовавшему на мое будущее 10 000 рейхсмарок. Мы с ним изредка переписывались. По прибытии в Дюссельдорф он лично встретил меня на вокзале. После сердечных приветствий он смущенно признался, что, дескать, мне придется жить в спартанских условиях — на его недвижимость несколько дней назад наложен арест в связи с невыполнением каких-то там финансовых обязательств. Я ответил, что мне, в общем-то, все равно, после Африки уже никакие условия не страшны — 9 месяцев я спал там на голом песке.

^{Прибытие молодого кавалера Рыцарского креста в тыловой госпиталь в Габлитце и, в особенности, его неожиданная встреча с Ханнелоре Хука уф, подругой детства, побудили редакцию газеты «Санкт-Пёльтенер анцайгер» к написанию довольно длинной статьи. Так история стала достоянием и другой газеты — «Хильдесхеймер беобахтер», перепечатавшей ее.}

^{Первый отпуск. Февраль 1943 года. На снимке Гюнтер Хальм с родителями.}

^{В гостях у двоюродной сестры Гертруды Шмидт и ее мужа Вильгельма на крестьянском подворье в Бад-Мюндере.}

^{Гюнтер Хальм с родителями во время посещения родственников.}

^{Еще один снимок с родителями. На нем Гюнтер Хальм уже в звании унтер-офицера. Март 1943 года.}

^{Гюнтер Хальм делает запись в книге для почетных гостей в редакции «Хильдесхеймер беобахтер».} 

Но увидев его дом, я буквально ахнул от изумления. Это был настоящий музей. Да что там музей — далеко не все они могли сравниться с таким собранием раритетов. Гобелены до самого потолка, подлинники голландских мастеров, скульптуры, фарфор, изделия из стекла. Трудно было даже предположить, сколько все это стоит, да я и не пытался. Артур Хаут был настоящим аристократом — котелок на голове, темный костюм. Серебристый галстук, одним словом, джентльмен с головы до ног. Еще после Первой мировой войны в Лондоне у него был филиал, на нем же он и потерял 2 миллиона долларов. Он был владельцем крупного винодельческого хозяйства на реке Ар, а в Дюссельдорфе занимался оптовой виноторговлей, проданное им вино расходилось по всей Германии.