— Пусть мальчик сначала вытянет!
И моя мать вынуждена была дать мне еще 20 пфеннигов. На этот раз я сорвал главный выигрыш! Дамский велосипед! Я тут же кинулся к отцу. И когда, захлебываясь от счастья, поведал мою историю, он мне не поверил.
— Вот влеплю тебе парочку подзатыльников. Погляди, гроза надвигается. Так что пора домой.
Когда я лихо подкатил к нему на новеньком велосипеде, а потом в дождь помчался на нем домой, у него глаза на лоб полезли. Потом пришли родители, я поставил машину в гостиную, протер насухо и вычистил до блеска. Сначала я хотел обменять велосипед на мужской, но не вышло. Этот велосипед сослужил нам добрую службу, пока уже после войны какие-то поляки не стащили его у отца на товарной станции.
Во время праздников стрелков, а они, если не ошибаюсь, проходили ежегодно, всегда было большое шествие, завершавшееся на большом лугу, где проходили состязания по стрельбе. В этом шествии участвовали школы, общества, оркестры. Возглавляли шествие две больших пушки, каждую тащила четверка лошадей. По-.том уже на самом берегу речки Иннерсте, протекавшей через Хильдесхейм, они занимали позицию. Пушки всегда опережали колонну. И когда колонна приближалась, в честь шествующих гремел салют. Меня больше всего привлекали лотереи, карусель и ипподром. На мое счастье, у нас гостил мой двоюродный брат из Мюндера, потому что когда я в очередной раз выиграл в лотерею (живого гуся), одному бы мне его ни за что не донести до дома, хорошо двоюродный братец помог.
Гюнтер в детстве вместе с главным призом городской лотереи «Томбола».
Ярким событием был и День Святого Николауса[2]. В этот день экипаж, запряженный четверкой лошадей и нагруженный разными игрушками, проезжал через город, на козлах сидел Николаус в красном кафтане с длинной седой бородой. Поездка завершалась у большого магазина Майера. Вдоль улиц, по которым проезжал Николаус, стояли сотни людей в праздничном настроении. Дети с горящими глазами провожали экипаж. Волнение от ожидания праздника достигало в тот день пика. кое-кто даже переписывал желания на листочке.
Я принадлежал к спортивному обществу «Айнтрахт» в Хильдесхейме. С ним у меня связано немало приятных часов на занятиях гимнастикой, спортивными играми в зале и на спортплощадке. Однажды даже организовали на сцене городского театра большой спортивный праздник. Собрались почетные граждане города. Мы все очень волновались, но все прошло без сучка и задоринки. Больше всего в легкой атлетике мне нравился бег на короткие дистанции, длинные забеги были не для меня. И, разумеется, я вовсю гонял в футбол.
Каждое лето на каникулах мы выезжали в Мюндер помогать убирать урожай на подворье у тети Берты и моей двоюродной сестры Гертруды, которая была замужем за Вильгельмом Шмидтом. Мы работали на поле, а если не на поле, то в большом фруктовом саду. В сад приходила и моя бабушка по материнской линии и усаживалась там. Под ноги ей ставили скамеечку. Вообще-то, если уж быть точным, она не приходила, ее привозили на ручной тележке в сад. А когда мы перевозили на тележке 100-литровую бочку с навозом, она оставалась в доме.
В доме уборной не было, только на улице, приходилось бегать через двор. Разумеется, «кабинеты задумчивости» не отапливались, что в холодные зимние дни доставляло определенные неудобства.
Мне страшно нравилось бывать на подворье моей двоюродной сестры и возиться со скотиной. Я обожал, усевшись верхом на свинью, воображать, что скачу на коне. Однажды мне все-таки позволили залезть и на коня. Это было здорово. Мне вообще нравилось возвращаться после работы домой на телеге, доверху груженной сеном и запряженной лошадьми. Тракторов тогда не было и в помине.
У Вильгельма кроме трех лошадей был и вол по имени Ганс, семь молочных коров, телята, свиньи и куры. В стойле стоял и здоровенный бык, который покрывал заодно и соседских коров. Мы, дети, за километр обходили его, если он стоял на привязи снаружи. Насколько я помню, в Мюндере было 25 крестьянских подворий, все население было занято либо в сельском хозяйстве, либо в деревообработке.
В гостиной моей тетки стояла большая, упиравшаяся в потолок, кафельная печь. Прогревалась она не сразу, но, протопленная, очень долго излучала блаженное тепло.
Самые приятные воспоминания остались от свадьбы моей двоюродной сестры Гертруды и Вильгельма Шмидта. На мне была белая матроска, но так случилось, что я, оступившись, загремел вниз по лестнице. После этого костюмчик к ужасу моих родителей сзади был весь черный. Но, невзирая на этот досадный эпизод, свадьба состоялась. Взрослые праздновали в большой зале, а мы, дети, бесились и там, и возле стойл.
Не забуду и последний большой охотничий праздник в 1936 году в Мюндере. Вильгельм скакал верхом в костюме Фридриха Великого. И мне ради такого дня позволили взобраться на лошадь. Весь город был красиво украшен, маршем прошла колонна разодетых девушек, на улицах было полно народу.
Ежегодно мой отец получал 10 бесплатных железнодорожных билетов, матери и мне полагалось по 4 таких билета. Так полагалось всем железнодорожникам и членам их семей. Два билета можно было использовать даже для заграничной поездки, но мы их так и не использовали. Летом мы отправлялись на велосипедах в Мюндер.
Семья Мюллеров, тетя Дора, дядя Гуго и их сын Иоахим, на год младше меня, после того, как к власти пришел Гитлер, то есть с 1933 года, жили в Мюндере, в 1936 году получившем статус курортного города и стал называться Бад-Мюндер. Дядя Гуго служил офицером полиции в Берлине. Когда мы жили в Мюндере, я часто играл с местными ребятами, и нередко дело доходило до драк, родителям приходилось нас растаскивать. Иоахим был мальчик одаренный, и работа на подворье мало интересовала его. Он часто мне повторял: «Ну что? Снова ишачишь в деревне?» После войны он изучал медицину, а впоследствии стал деканом факультета Франкфуртского университета.
В 12 лет я стал посещать занятия перед конфирмацией[3]. Мы относились к общине церкви Св. Михаила. Это было здание в готическом стиле, известное далеко за пределами Бад-Мюндера потолочной росписью. Занятия проводил пастор Дегенхардт, надо сказать, что они проходили довольно живо. Раз в неделю — в церковь на двухчасовое богослужение и, кроме этого, каждое воскресенье. После этого двое конфирмантов должны были писать сочинение на тему последней церковной службы. Ни о каких пропусках занятий и речи быть не могло, каждый знал, когда настанет его очередь. Кроме того, мы должны были писать отчеты о том, как проходили занятия, и наизусть учить церковные песнопения. Все написанные нами работы нам отдали в день конфирмации. А сама конфирмация состоялась два года спустя и была обставлена весьма торжественно. Мы, конфирманты, отмечали ее вместе с нашим пастором в Нойхоффе, а уже после благословения в кругу семьи. Я был очень рад, что на торжество приехали и обе моих бабушки из Мюндера. Дедушек своих я не знал — оба умерли еще до моего рождения.
Когда мне исполнилось 14 лет, я получил путевку в детский дом отдыха в Брунсхауптен на Балтийском море. Впервые в жизни я на три недели отправился куда-то без родителей, но в сопровождении чужих взрослых людей в составе группы своих ровесников. В доме отдыха была железная дисциплина, да и еда оставляла желать лучшего. Моя мама готовила куда вкуснее. Мне в Брунсхауптене не особо понравилось, там все было рассчитано по минутам. Единственной отдушиной было море и солнце. Я впервые был на море. Но и купание проходило под бдительным надзором старших и тоже было рассчитано по минутам.
В весе я не прибавил, зато морской воздух явно пошел впрок. В это же время в Брунсхауптене была и моя тетка Берта вместе со своим старшим сыном. У Густава был острый бронхит, и ему требовался йодистый воздух моря.
Можно сказать, что все или почти все мои детские воспоминания связаны с положительными эмоциями, и к ним относится еще довольно значительный их кусок. После того, как в 1933 году национал-социалисты пришли к власти, мой отец сразу же велел мне записаться в юнгфольк. В первые годы суббота считалась «Имперским днем молодежи». Школьных занятий в этот день не было, мы обычно отправлялись куда-нибудь за город, на экскурсии, устраивались подвижные игры на свежем воздухе, спортивные занятия. Своими силами мы оборудовали помещение, превратив его в центр отдыха, и собирались там зимой по вечерам. Мы пели, нам читали и доклады о великих исторических личностях — герцоге Видукинде[4], Фрундсберге[5] и многих других. В их честь называли фенлейны[6], всего их в Хильдесхейме было 10. Наш назывался «Видукинд», а вожатым фенлейна был Хайнц Финценхаген, сын владельца обойной фабрики. О политике разговоров почти не было. Ни идейное содержание, ни политические принципы национал-социализма никого не интересовали. Зато наш девиз был: «Члены юнгфолька бесстрашны, верны, искренни, они настоящие товарищи, ловкие, как охотничьи собаки, гибкие, как кожа, и твердые, как крупповская сталь. Честь превыше всего».
