«Осознание чести солдатом вне всяких рассуждений на тему вины.
Тот, кто, повинуясь чувству товарищества, не поступился чувством верности, кто с непоколебимым мужеством и руководствуясь трезвым рассудком выдержал все выпавшие на его долю испытания, его самосознание неуязвимо и непреклонно.
Это чисто солдатское и в то же время человеческое качество неизменно у всех народов. И сохранение его — основа, на которой зиждется смысл жизни».
Карл Ясперс.
Гюнтер Хальм Бад-Мюндер. Май 2010 года
МОЛОДЫЕ ГОДЫ
«Мои родители жили в Эльце, округ Альфельд, неподалеку от Обербауэр Штрубе. Там и я появился на свет 27 августа 1922 года. Мой отец Генрих Хальм родился 20 ноября 1886 года в Мюндере, а после Первой мировой войны получил там же должность ассистента на Государственных железных дорогах. По завершении обучения специальности забойщика скота в Мюндере и ученичества в Ганновере он в возрасте 14 лет пошел в армию и начинал службу в Брауншвейгском гусарском полку и кавалерийско-егерском в Кольмаре под Брейсгау. В 1917 году он женился на моей матери Фридерике, родившейся 1 ноября 1892 года в семье сельского жандарма Мюллера. Она также была родом из Мюндера.
У моей матери было две сестры — тетка Берта и тетка Дора, а в семье отца было семеро детей — братья Вилли, Отто и Карл и сестры — Эмма, Зина и Мари. Увы, но среди моих 18 двоюродных братьев и сестер я был единственным у моих родителей, и они растили меня, отдавая их единственному чаду всю любовь.
Мой дедушка по отцовской линии был стеклодувом. Он переехал из Тюрингского Леса[1] в Мюндер и работал на старой стекольной фабрике. Моя мать, урожденная Варнеке, была родом из Шпринге.
Дед по материнской линии был сельским жандармом. Он на велосипеде объезжал свой участок до Лангенау, исполняя обязанности полицейского. Бабушка была родом из Оттенштедта под Бременом, где не одно поколение ее семьи занималось сапожным делом.
Отец мой был законопослушным служащим, человеком честным, неподкупным, вежливым и настойчивым. В 1918 году он закончил службу в звании фельдфебеля, ему пришлось воевать во Франции и России.
Мать была добродушной, рассудительной женщиной и прекрасной кулинаркой. Готовить она научилась еще в детстве в семье и у булочника в Штадтхагене, у которого была домработницей.
Я почти не помню детских лет. Но первое, что помню, — рождественские праздники. С приближением Рождества ребенка охватывает приятное волнение, но все мои попытки подглядеть в замочную скважину оставались тщетными. Но вечером в Сочельник дверь отпирали, и я оказывался перед украшенной, освещенной множеством красивых свечей рождественской елкой, под которой лежали подарки. Как меня поражала эта картина! Я довольно долго верил в Санта-Клауса. И когда потом распаковывали большую посылку из Мюндера, радости моей не было границ. Однажды отец смастерил игрушечный пароконный экипаж с двумя лошадками. На нем я из кухни в гостиную возил посуду. Однажды зима выдалась такой холодной, что все стекла занесло морозными узорами, и я все время пытался пальцем растопить лед и сделать прозрачный кружочек, чтобы глядеть наружу.
Когда мои родители уходили из дому в гости к друзьям, всегда оставляли кого-нибудь присмотреть за мной. Но однажды я сказал: «Вы идите, я и сам спать лягу». Родители ушли, а когда вернулись, никак не могли меня отыскать. В постели меня не было. За дверью в спальню стояла моя кроватка, в которой спал маленьким, чуть ли не до потолка уложенная подушками. Вот там меня и нашли. Я крепко спал.
Я многого не помню из детства, а то, чего не помню, знаю по рассказам родителей. У них был сад, и через этот сад протекал ручей. Однажды я лежал в коляске, и родители поставили ее на бережке ручья, у самой воды. Только они собрались домой, как увидели, что коляска пуста — их малыш Гюнтер выбрался и шлепнулся в воду. К счастью, головой к берегу. Мне крупно повезло, и кто-то из взрослых, кажется, тетя Эмма пророчески произнесла: «Малыши, те, кто родился в воскресенье, да еще похожи на мать, те в жизни всегда везунчики».
Эти слова запечатлелись в памяти на всю жизнь.
Мой отец часто ходил на рыбалку и на охоту вместе с арендатором охотничьих угодий. На протяжении многих лет он был председателем футбольного союза «Эльце». О послевоенной инфляции и о том, как и чем жила до самого краха Веймарская республика, я мало что могу рассказать, потому что плохо помню эти времена.
В 1928 году моего отца перевели в Хильдесхейм, он был назначен на должность старшего секретаря Государственных железных дорог и начальника вагонной службы грузовой станции. Мы переехали. Новая квартира мне очень понравилась. Дом стоял у скверов, разбитых на месте старых городских валов. Даже адрес запомнил: Хагенторвалль, 2.
Вообще мы с родителями в те годы совершали частые вылазки. Надев рюкзаки, запасшись провизией, мы отправлялись в Хильдесхеймский лес. Или ехали на поезде в Мариенбург. Раз в год специальным поездом Государственных железных дорог ездили в Гарц, а там совершали многодневные пешие экскурсии. Каким для меня событием было впервые подняться на скалу! И, оказавшись в Хидьдесхейме, отец не расстался с рыбной ловлей, обычно ходил на близлежащий пруд и возвращался всегда с уловом: карпами или линями. Самым крупным его уловом была щука длиной в метр двадцать, рыбина оказалась жирной и отменной на вкус.
Закончив четыре класса начальной школы, я перешел в школу им. Шарнхорста, старшую реальную школу, и с гордостью носил черную фуражку шестиклассника. Смену обстановки я пережил без каких-либо проблем и быстро привык к новому окружению. Вот с учителями, правда, все было не столь гладко. Одни были очень хорошие люди, знали, как объяснить и научить, из других же, наоборот, можно было веревки вить, что мы с удовольствием и делали. Если мы уж очень зарывались, дело доходило до наказаний. По задницам розгами в те времена уже не лупили, зато велели вытянуть руки перед собой ладошками вверх и розгами стегали по ним. Нашим излюбленным развлечением было стрелять шариками из жеваной бумаги при помощи линейки по одноклассникам, в потолок. Среди нас были мастера этого дела. Одним словом, мы были отнюдь не паиньками.
Школьные занятия отнимали массу времени, задарма нам хороших оценок не ставили, а если что не так — заставляли отрабатывать.
Каждый понедельник утром учеников собирали в актовом зале на молебен. Там же проходили и мероприятия в память бывших учащихся школы, павших в Первую мировую войну. На занятиях часто обсуждали Версальский договор и его последствия, а также о том, как германские солдаты сражались за родину.
Каждое утро мама совала мне 10 пфеннигов «на молоко». Но вместо того, чтобы потратить его по назначению, покупал в лавке, расположенной по пути в школу, пакетик со сластями. Однажды неподалеку от нашей школы устроили выставку кроликов. На этот раз десять пфеннигов ушло на покупку входного билета, мне даже позволили вытянуть лотерейный билетик «на счастье». И я на самом деле выиграл симпатичного черно-белого зайца, которого потом подарил своему другу-однокласснику. Домой-то его никак нельзя было притащить, потому что сразу же выяснилось, на какие деньги я его приобрел. Но потом это каким-то образом выяснилось, и мне задали трепку.
Не помню точно, когда это было, то ли в 1934 году, то ли в 1935-м. В Хильдесхейме на поле, где обычно проходили состязания по стрельбе, состоялась ярмарка. Выставлялись изделия нового времени. Безработных в Германии уже практически не было, и промышленность стала выпускать много нового. На этой ярмарке тоже продавались лотерейные билеты и мне позволили купить три билета по 20 пфеннигов. Но на этот раз мне не повезло — все три оказались пустышками. Девушка, продававшая билеты, сжалилась надо мной и вытащила для меня еще один. Билет оказался выигрышным. Нужно было идти в какой-то павильон и получать выигрыш. Я, сгорая от нетерпения, побежал туда, и каково же было мое разочарование, когда я получил разделенную на дольки маленькую плитку шоколада. Ко мне снова поднесли коробку с билетиками — там их оставалось штук 10. Рядом стояла женщина с тремя детьми, ей очень хотелось попытать счастья.
