И только теперь, когда каждый день в жизни Екатерины мог стать для неё последним, когда она лежала, слабая и беспомощная, она поняла, как много значил в её жизни этот маленький человечек, которого она когда-то отвергла. Она увидела в Насте не копию бывшего мужа, а любящую дочь, которая, несмотря ни на что, была рядом.

– Прости меня, доченька, за всё! – сказала она однажды, когда Настя, как обычно, помогала ей подняться в кровати, чтобы встретить новый день. Её голос был слаб, но полон искреннего раскаяния. – Прости, что не дала тебе ту любовь, которую ты заслуживала. Я была так глупа…

– Ничего-ничего, мама, – невозмутимо отвечала Настя, гладя мать по седым волосам. – Ты подарила мне самого лучшего на свете отчима. Этого вполне достаточно, чтобы я не чувствовала себя обделённой. Ты не виновата в том, что произошло.

Екатерина пустила слезу, которая скатилась по иссохшей щеке. Она вспомнила, как Роман всегда хотел детей, мечтал о большой семье, но она категорически отказывалась рожать кого-то после Насти, боясь повторить тот ужас. Она почувствовала себя виноватой перед всеми, кто терпел её выходки все эти годы – перед Романом, который любил её, несмотря ни на что, перед Настей, которую она оттолкнула. Она жила старыми обидами и никому не нужной ненавистью, тратя на это всю свою жизнь. А они любили её, несмотря ни на что.

Уходя, она попросила у всех прощения – у Романа, у Насти, у своих внуков. Она жалела только об одном. О том, что не поняла этого раньше. Она бесцельно прожила свою жизнь, не заметив, какие добрые и чудесные люди её окружают, какая у неё замечательная семья. Теперь, когда она была так близка к концу, она наконец-то открыла глаза.

Я уехал из деревни, едва мне исполнилось пятнадцать лет. Поступил в модный для наших краёв лицей, откуда все тогда мечтали поступить в институт и никогда больше в деревню не возвращались. Помню, тогда мама мной гордилась, а старшие братья, Семён и Стас, смеялись.

– Ботаник! – говорили они, похлопывая меня по плечу. – Сколько тебя помним, всегда отлынивал от работы в поле!

А они не отлынивали. Они всегда были на первых ролях, будь то помощь отцу в поле или вечерние посиделки с местными мужиками. И от ста граммов, которые отец душевно им наливал на сенокосе, они тоже не отказывались.

– Паспорт дают, значит, и хряпнуть чуток можно! – шутил отец, разливая самогон по дну эмалированной кружки. Глаза его хитро прищуривались, и он сам, кажется, верил в эту свою шутку.

В итоге с сенокоса отец привозил не только сено, но и лежащих на нём «в дрова» моих братьев. Они не помнили, как вернулись домой, кто их перекладывал, но утром, как ни в чём не бывало, снова шли на работу.

Мне никогда не нравилась эта деревенская атмосфера. Я любил простор, я любил наши бескрайние поля, нашу узкую, извилистую речку, наш старый, покосившийся от времени домик, который, казалось, вот-вот развалится. Но я терпеть не мог эту безнадёгу, эту пьяную грусть, которая витала в воздухе, и эти лица людей, которые с пеной у рта доказывали, что «в деревне хорошо».

– Хорошо, – хотел я сказать всем этим людям, – только не у вас.

Я приезжал в деревню всё реже. А когда, окончив институт, я устроился на солидную работу в областном центре, так и вовсе перестал ездить. Мама звонила, рассказывала новости, а я слушал, кивал, но в душе не чувствовал никакой привязанности к этому месту.

Следующий мой приезд в родные края был и вовсе не по хорошему поводу. Мама позвонила от соседки (у родителей никогда не было своего телефона, лишь у всей деревни по двадцать человек на одну линию) и сказала, что отца больше нет. Похороны завтра.

Я примчался в родительский дом, как можно скорее, купив билет на самый первый поезд. Едва успел на похороны. Всё было как положено: гроб, венки, скорбящие соседи. Все говорили о моём отце, удивлялись, как мог такой здоровый, крепкий мужик так быстро «сгореть». Я и сам не знал. Наверное, всё-таки выпивка.

В тот день я смотрел на обречённые лица своих братьев и понимал. Для них эта трагедия была не только душевной болью от потери отца, но и настоящей головной болью – как жить без него дальше. Всё хозяйство, вся организация непростой деревенской жизни – всё было на нём. Сыновья только ходили рядом, помогали. Они привыкли к его руководству, к его распоряжениям. Но никакой самостоятельности у них не было. Они были хорошими работниками, но не хозяевами.

– Ничего, – говорила мать, вытирая слёзы. – Они справятся. Нужно только время. Им тоже тяжело сейчас.

Она обняла меня, и я почувствовал, как её тело дрожит.

После того, как я помог закрыть все вопросы, связанные с уходом в мир иной отца – с документами, с похоронами, с организацией поминок – я поцеловал мать, обнял всё ещё не пришедших в себя братьев, которые стояли, как два столба, потерянные и опустошенные, и уехал. Меня ждала работа. И я знал, что не вернусь сюда ещё долго.

Долгое время я не мог приехать в деревню. Хотя и поводов было, хоть отбавляй. Я встретил хорошую девушку, мы пожили вместе, потом скрепили свои отношения узами брака – тихо, скромно, без свадьбы. Потом у нас родилась дочь, а следом и сынок. Я хотел привезти к матери их всех, показать им то место, где я вырос, но куда было ехать с маленьким ребёнком, да ещё и в такую глушь? Годы летели, а я всё не мог приехать к матери. Общались несколько раз по телефону. Она говорила, что всё у неё хорошо. Вышла на пенсию. Занимается огородом. Братья мои по-прежнему жили с ней, своих семей так и не завели. А на ком жениться в глухой деревне? Все нормальные девки оттуда давно дали дёру. Кто в город, кто в райцентр.

Я подумал, ну раз всё хорошо, то можно потерпеть ещё годик, пока сынок Виталька не подрастёт. А потом приедем всей семьёй, покажем бабушке внуков, которых она так ждала. На следующий год мы собрались, наконец, купили билеты на поезд, но за день до отъезда Виталька затемпературил. Я хотел отменить поездку, но жена, Анна, сказала:

– Слав, давай езжай без нас в этот раз. Ты же знаешь своего начальника, он тебя потом не отпустит. Поезжай один, я тебя умоляю.

Я согласился. Поехал один. Было не по себе, но я решил, что надо. Мама ждёт, братья… хотя кого я обманываю, братья, скорее всего, и не вспомнили обо мне.

Но, приехав в деревню, и увидев, во что превратилась моя малая родина – наш отчий дом, я подумал: «Хорошо, что приехал один!». Это было совершенно не то, что я хотел показать своей семье. Дом, который когда-то казался мне уютным и родным, теперь стоял, покосившись, с облезшей краской и пустыми глазницами окон. Отцовские сараи, которые всегда были полны инструментов, всякой всячины, а вместе с ними и деревянную изгородь, которую он делал своими руками, братья срубили на дрова. Никакого напоминания о том, что здесь когда-то было богатое хозяйство, не было и в помине. Везде царила полная разруха и хаос. Всё заросло бурьяном, покосившиеся заборы, переломанные заборы, кучи мусора. И, как оазис, среди всего этого кошмара, стоял маленький, но очень ухоженный огород. Там всё было аккуратно посажено, прополото, ухожено. Видимо, это была материнская работа.

Я зашёл домой и увидел мрачную картину. В комнатах пахло сыростью и пылью. За столом на кухне сидели мои братья. Перед ними стояла банка с самогонкой и довольно скромная закуска: нарезанные дольками помидоры, пучок зелёного лука из огорода и чёрствый, полузасохший бородинский хлеб. Братья были похожи на двух уставших, спившихся мужиков. Лица их были обрюзгшими, глаза мутными, а в одежде, как и в их поведении, читалась полная безнадёга. Увидев меня, они даже не изменились в лице, даже не встали, чтобы поприветствовать гостя.

– О, явился, не запылился! – усмехнулся старший – Семён, закидывая в рот охапку зелёного лука. – Что припёрся-то? Надо чего?

Средний брат ничего не сказал. Только ухмыльнулся в ответ на слова старшего брата. В их глазах я увидел только одно – пьяную тоску, перемешанную с безнадёгой и болью.