НА ОБРАТНОМ ПУТИ ИЗ университета Шербрука, куда я отвезла своих кузенов, на заправке ко мне подошел вьетнамец: он заметил у меня шрамы — следы от прививок. Едва взглянув на эти шрамы, он смог перенестись в детство, когда ходил по проселочной дороге в школу с грифельной доской под мышкой. Едва взглянув на эти шрамы, он понял, что и его, и мои глаза видели желтые цветы на ветвях сливы перед каждым домом в дни Нового года. От одного взгляда вспомнил настойчивый аромат рыбы в перченой карамели, томившейся в глиняном горшке прямо на углях. Всего один взгляд — и наши уши вновь услышали свист молодого бамбука в воздухе, который вот-вот рассечет нашу кожу — в наказание. Всего один взгляд, и наши тропические корни, пересаженные в заснеженную почву, напомнили о себе. Всего один миг — и мы обнаружили свою двойственность, гибридность существования: наполовину здесь, наполовину там, все и ничего одновременно. Всего лишь шрам на коже — и между двумя бензоколонками на съезде с автострады стала зримой вся наша общая история. Свой шрам он спрятал под сине-черным драконом. Не сразу и разглядишь. Однако стоило ему прикоснуться пальцем к моей бесстыдно оголенной отметине и, взяв мой палец другой рукой, поднести его к спине дракона, как мы ощутили сопричастие, единение.

ЕДИНЕНИЕ ПРИШЛО И ТОГДА, КОГДА вся наша большая семья собралась в Апстейт Нью-Йорк отметить восьмидесятипятилетие моей бабушки. Два дня тридцать восемь человек без конца болтали, хохотали, подначивали друг друга. Тогда я впервые заметила, что у меня такие же круглые бедра, как у тетушки Шестой, и почти такое же платье, как у тетушки Восьмой.

Тетушка Восьмая мне как старшая сестра: это она поделилась со мной трепетом слова «богиня», нашептанного ей в ушную раковину одним мужчиной, когда она тайком от матери сидела на раме его велосипеда, а он держал ее в обруче своих рук. Она же показала мне, как ловить и смаковать удовольствие от мимолетного желания, легкокрылой лести, украденного мгновения.

Когда моя кузина Сяо Май села за моей спиной, чтобы обнять меня перед фотоаппаратами двух своих дочерей, мне улыбнулся дядюшка Девятый. Дядюшка Девятый знает меня лучше, чем я сама, ведь это он подарил мне мой первый роман, первый билет в театр, первый поход в музей, первое путешествие.

СЯО МАЙ СТАЛА ИЗВЕСТНОЙ предпринимательницей, публичной фигурой, современной королевой, но до этого взбила не один десяток яиц, причем вручную — электричества в Сайгоне не было пять дней из семи, — пока готовила праздничные торты, которые продавала новым руководителям-коммунистам. Она походила на цирковую гимнастку, когда развозила торты на велосипеде, лавируя среди других велосипедистов и уклоняясь от выхлопа мотоциклов или зева канализации там, где украден люк. Сегодня ее торты, к которым добавилось мороженое, выпечка, шоколад и кофе, продаются по всем большим городам страны от юга до севера.

Я ВСЕ ЕЩЕ ТЕНЬ СЯО МАЙ. И МНЕ ЭТО нравится: вернувшись во Вьетнам, я стала тенью, танцевавшей вокруг столов, где шли переговоры, отвлекая ее собеседников, пока она думала. Мне, своей тени, она могла доверить беспокойства, опасения, сомнения, себя не скомпрометировав. Будучи ее тенью, я одна смею заглядывать в ее частную жизнь, ставшую непроницаемой с тех давних пор, когда она продавала кофе из перемолотого жженого хлеба, сидя на тротуаре напротив своего дома, с тех пор как окна из ее дома были проданы. Теперь, не спрашивая разрешения, я вновь разжигала искры, которые ей казались давно потухшими за укрепленным фасадом. Я сеяла вольность, позволяя ее детям швыряться кремовыми тортами на своей террасе, или пряча их в картонную коробку с конфетти перед ее комнатой, чтобы, когда она проснется, поздравить ее с днем рождения, или подкладывая ей в папку с документами на подпись красные кожаные стринги.

МНЕ НРАВИТСЯ КРАСНАЯ КОЖА дивана в курительной, на который я, обнажившись, тихо ложусь рядом с другом или иногда с незнакомцем, незаметно для них. Пересказываю им обрывки своего прошлого, словно это просто смешные истории, юморески или забавные сказки дальних стран в экзотическом антураже, с необычными звуками, карикатурными персонажами. Сидя в этом прокуренном холле, я забываю, что я тоже азиатка и у нас нет фермента дегидрогеназы, расщепляющего алкоголь, забываю, что родилась с синим пятном на ягодице, как у инуитов, у моих сыновей и у всех, в ком течет восточная кровь[30]. Я забываю про это монгольское пятно, хранимое генетической памятью, потому что за первые годы детства оно стерлось, а моя эмоциональная память размывается, растворяется, стирается на расстоянии.

ЭТО РАССТОЯНИЕ, ОТСТРАНЕННОСТЬ, дистанция позволяют без зазрения совести, вполне осознанно купить пару туфель за деньги, на которые там, где я родилась, целый год может питаться семья из пяти человек. «You’ll walk on air»[31], — обещает продавец, и я покупаю. Когда удается взлететь, оторваться от корней, — не только пересечь океан и два континента, но и навсегда избавиться от положения безродных беженцев, этого вакуума идентичности, — мы можем смеяться над невероятными приключениями моего браслета из акрила для зубных протезов, в котором родители спрятали все свои бриллианты, неприкосновенный запас. Кто мог подумать, что после того, как мы не утонули, избежали пиратов и дизентерии, этот браслет, целый и невредимый, найдется на помойке? Кто мог подумать, что воры обнесут людей, живущих в такой бедной квартире, как наша? Кто мог подумать, что они прихватят и это глупое украшение из розового пластика? Все члены моей семьи убеждены, что воры сразу выбросили браслет, перебирая добычу. И, может, когда-нибудь, через тысячи лет, какой-то археолог ломал бы голову: почему бриллианты выложены в земле по кругу? Наверное, он решил бы, что это религиозный обряд, а бриллианты — таинственное приношение, как все те золотые таали, в невероятных количествах обнаруженные на морском дне в Юго-Восточной Азии.

НИ ОДНА ЖИВАЯ ДУША НЕ УЗНАЕТ истинную историю розового браслета, когда акрил искрошится, когда годы станут тысячелетиями, сотнями напластований, ведь всего через тридцать лет я и нас узнаю лишь по фрагментам, по шрамам, по отблескам.

ЗА ТРИДЦАТЬ ЛЕТ СЯО МАЙ восстала, как феникс из пепла, — так же, как возродился Вьетнам, избавившись от железного занавеса, а мои родители — от необходимости драить унитазы в школьном туалете. Эти персонажи моего прошлого по одиночке и все вместе скинули коросту, наслоившуюся на их спинах, и расправили крылья с красно-золотым опереньем, чтобы взмыть в огромную синюю даль, расцветив собой небо моих детей, показав им, что за одним горизонтом всегда кроется другой, — и так до бесконечности с ее непередаваемой красотой обновления, с ее неосязаемым блаженством. Для меня такой бесконечностью стала возможность этой книги, когда мои слова заскользили по изгибам ваших губ, когда чистые листы примирились с пунктиром, прочерченным мной или, скорее, теми, кто шел впереди меня, ради меня. Я ступала по их следам, как будто это был сон наяву, в котором аромат раскрывающегося пиона — не благоухание, а период расцвета; в котором темно-красная поверхность кленового листа осенью — не цвет, а благодать; в котором твоя земля — не место, а колыбель.

А ЕЩЕ В ЭТОМ СНЕ ПРОТЯНУТАЯ рука — не просто жест, но миг любви, длящийся, пока не уснешь и пока не проснешься, и так изо дня в день.