ЖАЛКО, ЧТО ПОСЛЕ ВСЕХ УТРЕННИХ занятий с нашим — какой уж был — учителем английского я запомнила только одну фразу: «Му boat number is KGO338»[4]. Фраза оказалась совершенно бесполезной, воспользоваться ею мне не пришлось даже на медицинском осмотре канадской делегации. Врач не произнес ни слова. Вместо вопроса «Boy or girl?»[5] он потянул за резинку моих трусов. Эти два слова я тоже знала. Видно, мы были такими худыми, что лица десятилетних мальчиков и девочек не отличались одно от другого. Да и время поджимало: за дверью ждала целая толпа. Жарко было в маленькой смотровой, окнами выходившей на шумную дорогу, где сотни людей стучали ведрами у колонки с водой. Все мы стояли в парше и вшах, лица у нас были потерянные, состарившиеся.
В любом случае говорила я мало, иногда вообще молчала. В детстве за меня всегда говорила двоюродная сестра, кузина Сяо Май, а я была ее тенью: тот же возраст, класс, пол, только ее лицо было на стороне, куда падает свет, а мое — на той, где тень, мрак, молчание.
МАМА ХОТЕЛА, ЧТОБЫ я заговорила, то есть как можно скорее научилась говорить по-французски, а еще по-английски, потому что мой родной язык стал не то чтобы куцым, скорее бесполезным. В Квебеке на второй год она отправила меня в казарму к англоговорящим кадетам. «Там можно бесплатно выучить английский», — сказала она. Бесплатно — это она ошибалась. Заплатить пришлось, и недешево. Кадетов было человек сорок, все — рослые, бойкие, а главное — все подростки. Они со всей серьезностью следили за сгибом воротника, наклоном берета, лоском сапог. Старшие орали на младших. Их игра в войну превращалась в какой-то абсурд, никому не понятный. Я их не понимала. Не понимала, зачем командир постоянно повторяет имя парня, стоявшего рядом со мной в строю. Может, он хотел, чтобы я запомнила, как зовут этого типа в два раза выше меня. Под конец занятия свой первый диалог на английском я начала с обращения: «Bye, Asshole»[6].
МАМА ЧАСТО СТАВИЛА МЕНЯ в унизительное положение. Однажды она попросила сходить за сахаром в лавку прямо под нашей первой квартирой. Я пошла, сахара не нашла. Мама отправила меня снова и даже заперла на замок дверь: «Без сахара не возвращайся!» Забыла, что я глухонемая. Я просидела на ступенях у входа до закрытия, пока хозяин не подвел меня к мешку с сахаром за руку. Он понял, чего я хочу, хотя слово «сахар» у меня вышло горьким.
Я долго думала, что маме ужасно нравится все время подталкивать меня к краю пропасти. Сама став матерью, я наконец поняла, что тогда попросту не заметила, как она смотрит в глазок за запертой дверью, не услышала, как она говорит с лавочником по телефону, пока я сижу и реву на ступенях. А еще позже я поняла, что у мамы, конечно, были на мой счет мечты, но главное — она научила пользоваться тем, что помогло мне пустить новые корни, помогло мечтать самой.
ГОРОД ГРАНБИ, КАК НАСЕДКА, согревал нас своим телом в первый год в Канаде. Местные жители по очереди с нами нянчились. В моей начальной школе ученики выстраивались в очередь, чтобы пригласить нас на обед. Что ни полдень, то чья-нибудь семья, и каждый раз мы возвращались в школу почти с пустыми желудками, потому что не умели есть вилкой рассыпчатый рис. Мы не знали, как объяснить, что это чужая для нас пища и не нужно бегать по рынкам, добывая последнюю упаковку «МиньютРайс»[7]. Мы не могли им ничего рассказать и слушать их не могли. Но было главное. Щедрость и благодарность в каждом зернышке, оставленном нами на тарелках. Я до сих пор думаю, что слова, скорее всего, очернили бы эти благословенные минуты. А молчание порой помогает понимать чувства, как это было у Клодетт с господином Кьетом. Поначалу они обходились без слов, однако господин Кьет без лишних вопросов передал ребенка из своих рук в руки Клодетт — ребенка, собственного ребенка, которого он отыскал на берегу после того, как их судно слизнула языком прожорливая волна. Жену он не нашел, только сына, заново родившегося без матери. Клодетт протянула им обе руки, приютила у себя — на много дней, месяцев, лет.
ТОЧНО ТАК ЖЕ ПРОТЯНУЛА МНЕ руки Джоанн. Я понравилась ей, хотя носила шапку с логотипом «Макдоналдса», а после уроков тайком ездила на грузовике еще с пятьюдесятью вьетнамцами в Восточные кантоны — работать в поле. Джоанн хотела, чтобы на следующий год я вместе с ней пошла в частную среднюю школу. Правда, она знала, что в конце каждого дня я жду во дворе той самой школы грузовики с фермы, чтобы ехать на подработку и получить несколько долларов за собранные мешки с фасолью.
А еще Джоанн сводила меня в кино, хотя на мне была рубашка, купленная на распродаже за восемьдесят восемь центов, с дырой у подгиба. Когда мы возвращались после фильма «Слава»[8], она пропела для меня на английском его главную музыкальную тему — «I sing the body electric…»[9]… Только слова я не поняла, да и разговор с сестрой и родителями возле дома тоже. Она помогала мне вставать поначалу, когда я падала на коньках, и аплодировала, выкрикивая мое имя в толпе, когда Серж, одноклассник, в три раза выше ростом, подхватил меня с футбольным мячом в руках и перенес в ворота — так я забила гол.
Иногда мне кажется, что я придумала себе такую подругу. Я встречала много людей, которые верят в Бога, но сама верю в ангелов. Джоанн — один из них. Она из армии ангелов, спустившихся с небес на землю, чтобы устроить нам «шоковую терапию». Они десятками возникали у наших дверей с теплой одеждой, игрушками, приглашениями и мечтами. Мне часто казалось, что нам не хватит места, чтобы принять все дары, заметить все адресованные нам улыбки. Легко, думаете, побывать в зоопарке Гранби больше двух раз за выходные? А получить удовольствие от похода на природу? Или полюбить омлет с кленовым сиропом?
У МЕНЯ ХРАНИТСЯ ФОТОГРАФИЯ, НА которой отец стоит в обнимку с нашими «крестными» — назначенной нам семьей волонтеров. По воскресеньям они занимались тем, что водили нас по блошиным рынкам. Бойко торговались, чтобы мы смогли купить матрасы, посуду, кровати, диваны, в общем, все необходимое, уложившись в триста долларов — пособие, выделенное государством на обустройство нашего первого жилища в Квебеке. Один продавец в качестве бонуса отдал отцу красный свитер с большим воротом-трубой. Папа гордо надевал его каждый день нашей первой весной в Квебеке. Сегодня при виде его широкой улыбки на фотографии забывается, что свитер был приталенным, женским. Некоторых вещей порой лучше не знать.
Разумеется, были моменты, когда мы, напротив, предпочли бы знать больше. Например, знать, что в старых матрасах есть блохи. Но все это мелочи, ведь их не видно на фотографиях. Вообще-то мы думали, что к укусам у нас иммунитет, что ни одна блоха не прокусит кожу, забронзовевшую под малайзийским солнцем. Но холодные ветра и горячие ванны отчистили ее, так что укусы стали — хоть вой, а зуд — до крови.
Мы выбросили матрасы и не сказали об этом крестным. Не хотели их огорчать, ведь они подарили нам душу, подарили время. Мы оценили их щедрость, пусть и не в полной мере: мы еще не знали, что время дорого, не знали, какова его истинная цена и как его мало.
КРУГЛЫЙ ГОД ГРАНБИ ОСТАВАЛСЯ земным раем. Лучше места на свете я и представить не могла, хотя мухи там кусались точно так же, как в лагере беженцев. Один местный ботаник повел нас, детей, на болота, обильно поросшие камышами, — решил показать насекомых. Он не знал, сколько месяцев мы прожили с мухами в лагере. Они облепляли ветки сухого дерева возле выгребной ямы, рядом с нашей хижиной. Собирались в гроздья, напоминавшие черный перец или виноград. Так много, такие большие — зачем им летать, если они и так маячили у нас перед глазами, вошли в нашу жизнь? Мы могли слышать их сквозь собственные голоса, а вот гид-ботаник говорил шепотом, чтобы уловить их гул, попытаться его понять.
