Видно было, что Мира обжилась здесь уже давно. Несколько недель, не меньше. Тропинки протоптаны в пыли на полу, вещи разложены с той особенной аккуратностью, которая бывает у людей, привыкших жить на бегу. Ничего лишнего, ничего для красоты, только то, что нужно для работы и выживания.

И при этом на столе, рядом с картами и списками, лежала маленькая фигурка из дерева. Птичка какая‑то, грубо вырезанная, с облупившейся краской. Детская игрушка, которой здесь совершенно не место.

Я посмотрел на Миру, потом на фигурку, потом снова на Миру.

Она перехватила мой взгляд и ничего не сказала. Просто отвернулась и начала доставать что‑то из мешка у стены.

Ладно. У всех свои секреты.

– Садись, – Мира кивнула Соловью на ближайший тюфяк. – Рану нужно обработать.

– Да ладно, царапина, – Соловей отмахнулся с видом человека, которому дыры в спине не впервой. – Я и не такое хаживал. Однажды в Южном порту мне копьём пропороли бок, так я ещё три дня потом…

– Садись.

Она сказала это негромко, без нажима, но Соловей осёкся на полуслове и сел. Просто взял и сел, без возражений, без своих обычных шуточек про «до свадьбы заживёт» и «бабы любят шрамы».

Интересная девушка. Очень интересная. И, судя по тому, как быстро заткнулся Соловей, он тоже это понял.

Мира достала из мешка небольшой флакон с чем‑то густым и тёмным. По запаху я сразу понял, что это не дешёвка с рыночного лотка: травы, какие‑то эфирные масла, и под всем этим что‑то ещё, металлическое и странное. Алхимия. Настоящая, качественная алхимия, за которую в столице берут столько, что на эти деньги можно месяц жить в приличной гостинице, каждый вечер ужинать мясом и ещё останется на девочек.

– Снимай броню, – велела Мира. – И рубашку под ней.

– Ух ты, – Соловей расплылся в ухмылке, – только познакомились, а уже раздеваешь. Я, конечно, не против, но обычно дамы хотя бы имя для начала спрашивают.

Мира молча смотрела, как он возится с застёжками кольчуги, шипя сквозь зубы при каждом движении. Когда броня наконец упала на пол, а следом полетела пропотевшая рубашка, она окинула его взглядом с головы до ног: засохшая кровь на боку, щетина трёхдневной давности, и торчащий из спины обломок древка.

– Я бы обязательно спросила, если бы собиралась запомнить.

Соловей открыл рот, закрыл, потом хмыкнул с чем‑то похожим на уважение.

В тусклом свете лампы я увидел его спину.

Шрамов там было столько, что они наползали друг на друга, как черепица на крыше. Старые перемежались со свежими, побелевшие от времени соседствовали с ещё розовыми, а через всю лопатку тянулся длинный след от меча, рядом с которым красовалась пара круглых отметин от арбалетных болтов.

Парня дырявили с завидной регулярностью, и он каждый раз выживал. Это о чём‑то да говорило.

А поверх всего этого великолепия красовалась свежая дыра, из которой торчал обломок древка. На фоне остальных она смотрелась почти скромно, как новый постоялец в переполненной гостинице.

– Впечатляет, – сказала Мира, склонившись над раной. В голосе не было ни восхищения, ни отвращения. Просто констатация факта.

Соловей приосанился, насколько это возможно, когда сидишь голый по пояс и тебе ковыряются в спине.

– Двадцать пять лет на службе, – сообщил он с плохо скрытой гордостью, выпятив грудь и расправив плечи. – Каждый шрам это история. Вот этот, например…

Он изогнулся, пытаясь ткнуть большим пальцем себе за плечо, и чуть не свалился с тюфяка.

– … от поединка с тремя наёмниками в Южном порту. Три здоровых лба, все с мечами, а я только из таверны, выпивший слегка, и без доспехов, в одной рубашке. И они думали, что легко со мной справятся, потому что я был навеселе, да и хромал после той истории с лошадью, но я им показал…

– Мне не интересно, – перебила Мира, не отрываясь от раны.

Она говорила это тем же ровным тоном, каким сказала бы «на улице темно» или «в этом углу паутина». Без попытки обидеть или поставить на место. Просто информация: твои истории меня не интересуют.

Соловей моргнул, явно не ожидавший такого поворота, но сдаваться не собирался.

– … показал, что опыт важнее молодости! Первого я уложил за три удара, просто раз‑два‑три, и он уже на земле. Второй попытался зайти сбоку, но я его встретил локтем в челюсть, а потом…

– Рана глубокая, но чистая.

Мира подняла голову и посмотрела на меня, полностью игнорируя Соловья, который продолжал что‑то бубнить про наёмников. Её янтарные глаза блеснули в свете лампы, и я снова подумал о том, как странно она выглядит: кошачья морда с хищными чертами, а взгляд холодный и расчётливый, совсем человеческий.

– Мазь затянет за несколько часов. К утру сможет драться.

– Эй! – Соловей возмущённо обернулся, забыв, что ему мажут спину, и зашипел от боли. – Я тут рассказываю! Самое интересное пропустишь, там ещё погоня была, и баржа с контрабандой, и…

– Я слышу, – ответила Мира, возвращаясь к обработке раны. Её пальцы двигались быстро и уверенно, размазывая тёмную мазь вокруг раны. – Не слушаю, но слышу.

На лице Соловья отразилась сложная борьба между уязвлённым самолюбием и пониманием того, что спорить с этой женщиной бесполезно. Самолюбие сопротивлялось отчаянно, но в итоге проиграло с разгромным счётом.

– Жёсткая ты, – буркнул он наконец, скривившись то ли от мази, то ли от уязвлённой гордости.

– Практичная.

– И холодная.

– Эффективная.

– И вообще…

– Не дёргайся, а то криво заживёт.

Рядом со мной раздался звук, который я не сразу опознал. Что‑то среднее между кашлем и сдавленным смешком. Я повернул голову и увидел, что Марек стоит у стола, скрестив руки на груди, и на его каменном лице играет тень улыбки.

– Чего? – Соловей уставился на него, нахмурившись.

– Ничего, – Марек пожал плечами, но улыбка никуда не делась. – Просто впервые за двадцать лет вижу, как тебя так качественно отшивают. Обычно ты хотя бы до середины истории добираешься, прежде чем пошлют.

– Меня не отшивают! – Соловей возмущённо выпрямился, забыв про рану, и тут же скривился от боли. – Я просто… она просто… мы просто разговариваем!

– Ты разговариваешь. Она тебя игнорирует. Для тебя это, конечно, разговор, но я бы не обольщался.

– Да иди ты, каменная морда…

Даже в тусклом свете лампы было видно, как Соловей покраснел. Уши, щёки, даже шея пошла пятнами. Он открыл рот, явно собираясь выдать что‑то язвительное и уничтожающее, но Мира закончила с повязкой и отступила назад, лишив его аудитории и возможности эффектно огрызнуться.

– Готово. Не дёргайся два часа, потом можешь двигаться нормально.

– Спасибо, – выдавил Соловей.

– Не за что. Для нашего дела мне понадобятся здоровые бойцы.

Нашего дела. Мне понадобятся.

Я отметил формулировку. Она спасла нам жизни, залатала Соловья, привела в своё убежище – и теперь ненавязчиво обозначает, кто тут главный и чьи это бойцы.

Интересный подход. Как жаль, что со мной подобное не сработает.

– Ладно, – сказал я, решив, что хватит ходить вокруг да около. – Ты спасла нам жизни, залатала Соловья и привела в своё логово. Может, теперь расскажешь, кто ты такая и зачем тебе всё это?

Мира посмотрела на меня, потом на Марека, который так и не убрал руку с рукояти меча, потом на Соловья, который сидел голый по пояс и делал вид, что ему не больно. Её взгляд задержался на Сизом в углу – тот вжался в стену и смотрел на неё с выражением кролика, который ещё не решил, спасли его или просто перенесли в другую клетку.

– Справедливый вопрос, – сказала она наконец.

И замолчала.

Секунда. Две. Три.

Я активировал дар.

«Мира. Вид: химера‑гепард. Возраст: ~24 года. Ранг ядра: А. Эмоциональное состояние: расчёт (71 %), настороженность (14 %), усталость (11 %), что‑то ещё (4 %)».

Семьдесят один процент расчёта. Она прикидывала, что нам рассказать, а что оставить при себе. Это было ожидаемо и даже нормально – на её месте я бы тоже не выкладывал всё первым встречным. Но вот эти четыре процента «чего‑то ещё» меня заинтересовали. Слишком размыто для моего дара, значит, эмоция сложная или она сама не до конца понимает, что чувствует.