Переулок был узким и пустым. Где‑то вдалеке брехала собака, с главной улицы доносился приглушённый гул голосов, но сюда, в эти каменные щели между домами, городская жизнь не добиралась. Высокие стены отбрасывали густые тени, и даже полуденное солнце едва пробивалось к булыжникам мостовой.

– За мной, – бросила Мира и двинулась вглубь переулка, не оглядываясь.

Мы шли задворками, и время тянулось как патока.

Минут двадцать, может больше. В какой‑то момент я перестал считать повороты и просто переставлял ноги, стараясь не отставать от мелькающего впереди силуэта. Мира вела уверенно, не сверяясь с ориентирами, не замедляясь на перекрёстках. Сворачивала в проходы, которые я бы в жизни не заметил, ныряла под арки, перелезала через заборы с грацией, от которой хотелось одновременно восхищаться и материться.

Я пытался запомнить дорогу и быстро сдался. Левый поворот, правый, через чей‑то двор, мимо сараев с запахом навоза, под аркой с осыпающейся штукатуркой, снова налево, потом куда‑то вниз по склону. После третьего круга по одинаковым переулкам стало ясно, что без провожатого я отсюда не выберусь, даже если очень захочу.

Может, она специально так вела. Петляла, путала след, делала так, чтобы мы не смогли найти это место снова без её помощи. А может, это просто был самый безопасный маршрут через город, где на каждом углу мог сидеть человек Засыпкина.

С ней хрен разберёшь. Лицо непроницаемое, движения выверенные, и ни одного лишнего слова за всё время пути.

Пару раз мы проходили совсем близко от людей. Мужик у стены, который ковырялся в зубах после обеда и даже не поднял головы. Две старушки на перекрёстке, слишком занятые перемыванием костей какой‑то соседке, чтобы смотреть по сторонам. Мальчишка‑посыльный, который пробежал в десяти шагах от нас и ничего не заметил, потому что Мира знала, когда нужно замереть и слиться с тенью подворотни.

Она чувствовала город как своё тело. Знала, куда смотрят глаза, где лежат пятна света, в какой момент скрипнет доска под ногой. И мы шли за ней, как утята за уткой, доверяя этому знанию, потому что других вариантов всё равно не было.

Я разглядывал её спину и пытался понять, с кем имею дело.

Химера‑гепард. Ранг А, не меньше, а скорее выше. Движения убийцы, повадки разведчика, спокойствие человека, который привык к крови на руках. И при этом она пришла нас спасать, потому что… а, собственно, почему?

Этот вопрос зудел где‑то на краю сознания, но я отложил его на потом. Сейчас главным было не сдохнуть и добраться до укрытия, а допрос с пристрастием можно устроить позже.

Соловей держался на удивление неплохо для человека с обломком арбалетного болта в спине. Шёл сам, не шатался, даже не особо кривился на поворотах. Только дышал тяжелее обычного, с присвистом, и пару раз я заметил, как он украдкой хватается за стену, когда думал, что никто не смотрит. Опирался на секунду, переводил дух и шёл дальше, будто ничего не случилось.

Старая школа. Такие не жалуются, пока ноги носят. А когда перестают носить, падают молча и стараются не мешать остальным.

Марек шёл замыкающим, то и дело оглядываясь назад. Рука на рукояти меча, плечи напряжены. Он не доверял Мире, это читалось в каждом его движении. Не доверял, но шёл следом, потому что других вариантов не было.

Сизый же двигался как лунатик.

Механически переставлял ноги, не глядя по сторонам, не реагируя на звуки. После всего, что случилось сегодня, он будто выключился изнутри. Суд, клеймо, Клинов с его враньём, засада в переулке… Слишком много для одного дня. Даже для такого колючего засранца, как он.

Я понимал это чувство. Когда дерьмо валится на голову без остановки, в какой‑то момент просто перестаёшь реагировать. Не потому что стало легче, а потому что нервы кончились и чувствовать больше нечем.

Ну ничего, оправится пернатый. Надо только выбраться из этой заварушки.

Убежище я учуял раньше, чем увидел.

Запах ударил в нос за квартал до здания, и я чуть не споткнулся от неожиданности. Тяжёлый, едкий, с привкусом чего‑то химического, от которого сразу защипало в носу и на глаза навернулись слёзы. Так пахнет в мастерских, где годами вымачивают ткани в красителях, где чаны с краской стоят рядами, а рабочие ходят с лицами, навсегда окрашенными в цвета своего ремесла.

Этот запах впитывается в стены, в землю, в сам воздух. Никакие годы запустения его не выветрят, разве что снести здание и сжечь его обломки.

– Твою мать, – просипел Соловей, зажимая нос рукой. – Это что, дохлятина?

– Красильня, – ответила Мира, не сбавляя шага. – Заброшенная.

– И ты там живёшь? Добровольно?

– Три недели.

Соловей посмотрел на неё с выражением человека, который пытается решить, восхищаться ему или ужасаться. Судя по его лицу, ужас пока побеждал.

Само здание выглядело так, будто его забросили лет двадцать назад и с тех пор сюда не заходила ни одна живая душа. Приземистое, двухэтажное, из почерневшего от времени кирпича. Крыша провалилась в нескольких местах, и сквозь дыры виднелось небо. Окна заколочены досками, а стены покрылись таким слоем грязи и копоти, что определить первоначальный цвет было решительно невозможно.

Вокруг здания валялся мусор, битые бочки, какие‑то ржавые конструкции непонятного назначения. Крапива вымахала в человеческий рост и подступала к самым стенам, будто пыталась поглотить постройку и утащить её обратно в землю.

Отличное место для тайного убежища. Если враги тебя и найдут, то сначала задохнутся от запаха, потом заблудятся в крапиве, а потом провалятся сквозь гнилой пол. Идеальная защита, если подумать.

– Отбивает нюх, – сказала Мира, будто прочитав мои мысли. Она подошла к стене и отодвинула доску, за которой открылся узкий лаз. – Поэтому я его и выбрала. Ни одна ищейка не возьмёт след.

Мы протиснулись в лаз один за другим. Марек шёл последним и задвинул доску на место так аккуратно, будто делал это не в первый раз.

Внутри было темно, сыро и воняло ещё сильнее.

Если снаружи запах просто бил в нос, то здесь он обволакивал со всех сторон, забивался в горло, оседал на языке. Я чувствовал его вкус, и вкус этот был отвратительным, как будто кто‑то смешал тухлую капусту с медным купоросом и заставил меня это лизнуть. Глаза слезились, и первые несколько секунд я вообще ничего не видел, только смутные очертания стен и какие‑то нагромождения в углах.

Потом Мира зажгла масляную лампу, и жёлтый свет выхватил из темноты небольшое помещение.

Подвал. Низкий потолок с выступающими балками, каменный пол, покрытый чем‑то, о чём я предпочёл бы не думать. Вдоль одной стены лежали тюфяки, накрытые старыми мешками, и выглядели они так, будто в них уже кто‑то умирал, причём не один раз. В углу громоздились какие‑то ящики, мешки и свёрнутые верёвки.

Грубый стол в центре комнаты был завален бумагами и картами. Я разглядел схему города, испещрённую пометками красным и чёрным. Какие‑то списки, написанные мелким убористым почерком. Несколько свитков, перевязанных бечёвкой. Чернильница, перья, огрызок свечи в жестяной плошке.

На стене кто‑то прибил ещё одну карту, побольше. Вся северная граница Империи, от моря до гор, и на ней десятки точек, соединённых линиями. Красные кружки, чёрные крестики, стрелки в разные стороны. Возле одного из кружков, того, что обозначал Рубежное, мелким почерком было выведено: «Засыпкин, магистрат. Транзит».

Любопытно. Я‑то думал, что связался с местным жуликом средней руки, а оказалось, что жулик этот часть чего‑то куда более масштабного. Целая сеть, и наш лысый друг в ней даже не самый крупный узел. Что ж, тем интереснее будет разматывать этот клубок.

В другом углу обнаружился целый арсенал: ножи разных размеров, моток тонкой проволоки, несколько флаконов с чем‑то тёмным, аккуратно сложенная одежда тёмных тонов. Всё разложено по местам, всё под рукой, всё готово к использованию в любую секунду.

Уютно тут. Прямо как дома, если твой дом – крысиная нора в заброшенной красильне, а ты – профессиональный убийца на задании.