– Меня зовут Мира, – начала она. – Это вы уже знаете. И я… работаю на Союз Свободных Стай.

– Работаешь, – повторил Марек. – В каком качестве?

– В качестве того, кто решает проблемы.

– Какие проблемы?

– Разные.

Марек хмыкнул и скрестил руки на груди.

– Двадцать человек за минуту, – сказал он. – Я долго служил. Видел магов ранга А в бою. Видел мастеров клинка, легендарных наёмников, имперских ассасинов. Никто из них не двигался так, как ты.

Мира чуть склонила голову набок. Кошка кошкой, даже в мелочах.

– И?

– И мне интересно, какие именно «проблемы» нужно решать, чтобы научиться убивать с такой эффективностью.

Повисла пауза. Мира смотрела на Марека, Марек смотрел на Миру, и между ними что‑то происходило. Какой‑то молчаливый разговор двух профессионалов, которые узнают друг друга по почерку и пытаются понять, насколько опасен собеседник.

Я снова глянул на её показатели. Расчёт подскочил до семидесяти шести процентов, настороженность – до восемнадцати. Она воспринимала Марека всерьёз. Хорошо. Значит, не совсем оторвана от реальности.

– Я занимаюсь поиском пропавших химер, – наконец сказала она. – Тех, которых похитили и продали в рабство. Иногда их можно найти живыми. Иногда – нет. Иногда нужно сделать так, чтобы те, кто их похитил, больше никого не похитили.

– И часто приходится «делать так»? – спросил я.

– Достаточно.

Соловей присвистнул и тут же скривился от боли – повязка на спине не располагала к резким движениям.

– Охотница на работорговцев, значит. Ну и работёнка. Небось, и платят хорошо?

– Не жалуюсь.

– А отпуск дают? Больничные? Пенсия есть?

Мира закатила глаза. Даже кошачья морда не мешала этому жесту быть универсально понятным.

– Да я просто интересуюсь! Может, тоже захочу карьеру сменить. Двадцать пять лет в строю, а пенсии – хрен да маленько. А тут смотри – романтика, путешествия, знакомства с интересными людьми…

– Которых потом приходится убивать, – закончила Мира.

– Ну, у каждой профессии свои минусы.

Я не выдержал и хмыкнул. Соловей был неисправим. Дыра в спине, незнакомое убежище, женщина‑убийца, которая только что устроила бойню в переулке – а он всё равно пытается шутить и флиртовать. Наверное, если бы его вели на эшафот, он бы и девушке‑палачу комплимент отвесил.

– Ладно, – я вернулся к делу. – Допустим, ты охотница на работорговцев из Союза. Это объясняет, почему ты здесь. Но не объясняет, почему спасла нас. И как узнала, где мы будем.

Мира кивнула. Коротко, по‑деловому.

– Я в Рубежном третью неделю. Слежу за Засыпкиным.

– За магистратом?

– За одним из узлов сети, которую я распутываю.

Она подошла к столу с картами и положила ладонь на стопку бумаг.

– Засыпкин – не главный. Даже не особенно важный. Но через него проходит транзит. Химер ловят в приграничных землях, свозят сюда, а потом переправляют дальше на восток. Он обеспечивает документы, подкупает нужных людей, организует охрану, а так же ломает волю химер. Хотят тут, подозреваю, в деле замешан какой‑то незарегистрированный химеролог.

– И ты три недели за ним следишь, – сказал я. – Почему не взяла его раньше?

– Потому что мне нужна вся сеть, а не один узел. Возьму Засыпкина – остальные залягут на дно, поменяют маршруты, найдут нового посредника. Через полгода всё начнётся сначала, только уже без моего участия.

Логично. Холодно, расчётливо, но логично. Она думала как стратег, а не как мститель. Это было… ну, скажем так, обнадёживающе. С мстителями сложно договариваться, а вот со стратегами можно найти общий язык.

– Когда начался суд над твоим голубем, – Мира кивнула в сторону Сизого, – я была на площади. В толпе. Смотрела и слушала.

Сизый в углу дёрнулся, но промолчал.

– Потом ты увёл его из‑под ареста, – продолжала она. – Под честное слово Морнов. Это было… неожиданно.

– Неожиданно?

– Наследник великого дома рискует репутацией рода ради какой‑то химеры с рабским клеймом. Это не вписывалось в то, что я знаю о вашей аристократии.

Я хотел сказать что‑нибудь язвительное про нашу аристократию, но сдержался. Не время.

– И тогда я решила посмотреть, что будет дальше.

– Посмотреть, – повторил я. – То есть ты за нами следила.

– Да.

Она сказала это просто, без тени смущения. Как будто слежка за незнакомыми людьми – совершенно нормальное занятие для вечера субботы.

– Подожди, – я поднял руку. – На площади было полгорода. Ты хочешь сказать, что стояла в толпе, и никто не заметил химеру‑гепарда?

Мира закатила глаза. Подняла левую лапу, и на тыльной стороне вспыхнула татуировка – сложный узор из переплетённых линий, мерцающий голубоватым светом. Воздух вокруг неё задрожал, поплыл, как над раскалённой мостовой в летний полдень…

И в следующее мгновение вместо кошки передо мной появилась женщина.

Человеческая женщина. Высокая, гибкая, с копной золотистых волос и лицом, от которого у придворных художников случился бы творческий экстаз. И при этом безошибочно узнаваемая. Те же скулы, тот же разрез глаз, та же хищная грация в каждой линии тела. Как будто кто‑то взял гепарда и перерисовал его человеком, сохранив всё главное. Даже глаза остались прежними: янтарные, с вертикальными зрачками, которые смотрели на меня с лёгкой насмешкой.

– О‑о‑о, – выдохнул Соловей, и в этом звуке было столько чувства, что я всерьёз забеспокоился за его рану. – А вот так мне нравится больше. Намного больше. Можем начать знакомство заново? Меня зовут…

Мира щёлкнула пальцами, и иллюзия схлопнулась. Снова кошачья морда, снова пятнистая шерсть, снова когти вместо ногтей.

– … нет, так нет, – закончил Соловей уныло. – Я понял.

– А почему сейчас не ходишь так? – спросил я. – Было бы проще.

– Потому что сражаться под иллюзией невозможно. Любое резкое движение, любой всплеск адреналина – и она слетает. А пока держишь её, будто связан по рукам и ногам. Годится для слежки, не годится для боя.

Логично. И объясняло, почему она не пряталась, когда резала арбалетчиков на крышах.

– Ладно, – кивнул я. – Ты была на площади. Что дальше?

– Когда ты увёл голубя из‑под ареста, я пошла за вами. Но не сразу. Сначала услышала кое‑что интересное.

Она сделала паузу.

– Засыпкин отдавал приказы своим людям. Прямо там, у магистрата. Думал, что его никто не слышит.

– И что он сказал?

– Что вас нужно перехватить на подступах к таверне. Что главная цель – химера. И что тебя, – она кивнула в мою сторону, – трогать нельзя ни при каких обстоятельствах.

Значит, мне не показалось.

– Поэтому они целились только в Сизого, – сказал я. – А меня обходили.

– Именно.

Голубь в углу издал какой‑то звук. Не слово – просто звук, что‑то среднее между горьким смешком и рычанием.

– Я следила за вами до самого переулка, – продолжала Мира. – Когда арбалетчики открыли огонь, я была уже на крыше. Ну а дальше вы знаете.

Я следил за её показателями, и там происходило что‑то интересное. Расчёт упал до шестидесяти процентов, а вот те странные четыре процента выросли до девяти.

– Это объясняет «как», – сказал я. – Но не объясняет «зачем». Почему тебе не плевать на какого‑то голубя с рабским клеймом?

Мира не ответила сразу.

Вместо этого она отвернулась к столу. Пальцы скользнули по бумагам, задержались на краю, потом потянулись к той самой деревянной фигурке, которую я заметил раньше. Птичка. Грубо вырезанная, с облупившейся краской. Детская игрушка, которой здесь совершенно не место.

Мира взяла её в ладонь и из её горла вырвался звук, низкий и вибрирующий. Не совсем рычание, но что‑то близкое. Что‑то, от чего Соловей перестал ухмыляться, а Марек снова положил руку на меч.

Потом она повернулась и посмотрела на Сизого.

Не на меня. Не на Марека. Прямо на голубя в углу, который вжался в стену и смотрел на неё расширенными глазами.

– Потому что у меня к этому голубю слишком много вопросов.